В жаре пылающих пихт стр. 23
мне позарез жить надо, позарез, денег вам надо? Чего надо вам!
Холидей поволок маршала, спотыкаясь в потемках.
Вот, убийца есть у вас, женщину убил, его на эшафот венчаться ведите! по его голову петля слезы льет не меньше, чем по мою, а я что? Кому я зла сделал?
Не дайте ему уйти, слышали!
Да куда он денется, расслабленно плюнул длиннолицый.
Ну нет, вы меня, пыльные, без штанов оставили, исподнее у меня отняли, лошадь мою из-за вас пристрелили! Ни бритвы, ни лохани, уже неделю! Я вам кукла для битья, а? Вот зарежу тебя, глаз выковыряю из башки – поглядим, какой бы будешь тогда!
Индеец дымно выстрелил из однозарядного пистолета. Мул издал ослиный крик. Кареглазый заслонился руками и локтями, припадая к земле, и ноги само понесли его за ружьем к ретивой лошади. Холидей запричитал, бездумно двигая кровоточащими сухими губами, продолжая бессвязно лепетать и механически мигая затуманенными глазами, которые искали, за что ухватиться.
Горбоносый крутанулся, оба перекувырнулись, повалились в пыль. Он вывернулся и схватил Холидея за запястье, затем разжал трясущиеся костлявые пальцы и отобрал нож, отбросил к ногам кареглазого, вытащил голову из петли, откашлялся и помассировал горло, наклонившись над раненым – правое ухо Холидея отстрелено и бугристо-рваный шрам наискось пульсирующего, залитого кровью виска.
Он мертв? спросил длиннолицый незаинтересованно.
Жить будет.
По мне так пусть помирает, сказал кареглазый.
Кто в меня стрелял? Боже… мое ухо!
Не зря господь дал человеку два уха. Как раз на такой случай.
Сучья мать!
Длиннолицый присвистнул. Горбоносый утер кровь со щеки, где его порезал Холидей, и неожиданно все оживились, когда раздался младенческий плач.
Это еще что? спросил кареглазый.
Зверь?
Ребенок, черт тебя дери.
Они поглядели на черноногого.
Это ее сын.
Сын? Чей сын?
Черноногий слегка развернул мула. Завернутый в плотный свивальник толстощекий и темнокожий мальчик был усажен в толстую суму с лямками через плечи.
Вы убили его отца и его мать. Они приняли меня как гостя.
Кареглазый промолчал.
Ну, теперь ничего не попишешь. Подай-ка мне мой нож, ковбой.
Ковбой протянул нож длиннолицему. Они остановились на ночлег до рассвета в миле оттуда – у благозвучного чистого ручья, чтобы дать лошадям и мулам отдых. Кареглазому было поручено снять с животных поклажу, чем он и занялся, но мысли его и весь вид его были такими, словно он остался одной ногой стоять в могиле с женщиной, которую не помнил, как застрелил. Он снял седла с лошадей, снял поклажу – и все утирал платком лицо, потную шею и отмахивался от комаров, а про мула забыл.
Горбоносый и длиннолицый общими усилиями бинтовали голову кусающемуся Холидею, а краснокожий воткнул в землю веточки, начинил сердцевину растопкой и поджег. Столбом в ночь поднялись искры, в танце с ними объединялись стрекочущие светящиеся насекомые. Холидея утихомирили угрозами, и разошлись по спальникам. Но никому не спалось. Горбоносый и индеец общались полушепотом и жестами, когда речь заходила об окрестностях, лежащих за холмами. Кареглазый притворялся, что спит, отвернувшись набок и хрипя, а длиннолицый, сняв шляпу и сапоги, разглядывал в отблесках пламени старую длинноствольную винтовку с черным цевьем, неуклюжую как костыль; барабанный механизм приводился в действие рычагом, но казенник был разобран, детали хранились в сумке.