В жаре пылающих пихт стр. 35
мальчик подошел к горбоносому, выуживая из карманца сложенную напополам фотографию – он нерешительно протянул ее маршалу.
Мужчина сказал, у него нет друзей – только эти мальчики на фотографии. И он захотел сохранить ее. Все, кого мы знали, убиты…
Горбоносый опустился на одно колено, на другое положил шляпу, покривлялся, пытаясь улыбнуться и разглядывая фото, а затем сложил его напополам и просунул назад в карманец.
Оставь, сказал. Будь моим парням хорошим другом, сынок.
Уехав от них, горбоносый встретился с Плачущим в Сиянии Пихт, который дожидался его за холмами с грудничком на руках. Оттуда всадники пересекли выстланную скатертями ветров равнину, покрытую покачивающимся высокотравьем, и скоро возвратились к ручью – там их ждал кареглазый. Он подскочил с места, где мгновение назад сидел, подперев ладонью пульсирующий лоб и бездумно вырисовывая прутиком узоры и взвихривая солнечно-серую пыль.
А где длиннолицый?
Кареглазый скороговоркой ответил, Холидея посадил на вторую свою лошадь, и они уехали еще утром!
Сукин сын!
Он сказал, мол, один стежок вовремя – и сбережешь весь шов. И ты, мол, на голгофу повернул, когда с черноногим спутался, а там малой кровью откупиться не получится, и поручился собственной головой за это. Обещал открыть стрельбу по нам, если индейца увидит. Но поклялся, мол, не ограбит нас – сказал, оно не по-христиански. И что если мы доживем, он нас с деньгами будет на том холме дожидаться, откуда мы вместе в путь тронулись. А если не придем, он камни узором среди травы выложит и наши доли спрячет.
Сучий сын, по коням! скомандовал горбоносый.
Кареглазый ловко поставил сапог в стремя, взялся за рожок, оттолкнулся другой ногой и уселся в седло.
Глава 7. Больше нечему гореть
Спустя несколько часов они пересекли проветриваемую прерию и вошли в долину, где вдоль реки стояли серебристо-черные тополя, а среди тополей – гудели, пищали, чирикали птицы, кудахтали тетерева и звенели комары. Вилохвостый лунь торопливо перелетал с ветки на ветку, белесо сверкая черными глазами-пуговками. И по мере того, как кареглазый, горбоносый и сиксика продвигались в нужном им направлении, одновременно с тем с противоположного направления, освещенные закатывающимся солнцем, ползли удлиненные формации темно-красного сланца, испещренного грандиозными естественными узорами. Кареглазый замыкал вереницу – он ощущал себя участником затянувшегося парада в честь сомнительной победы, в сердце жаркой и неприветливой чужой страны, где с изнурительным упорством вынужден исполнять ответственную роль, противную и непонятную ему самому. Он разглядывал овальную и бронзовую как доллар физиономию младенца, спеленатого до недвижности в мешке у индейца.
Как паренька зовут?
Индеец ответил. Альсате.
Кареглазый поравнялся с ним.
Славный мальчуган.
Черноногий неотрывно наблюдал за птицами, плещущимися среди багрово-черных атоллов облаков в просвечивающей лагуне неба.
Они рисуют, сказал индеец.
Кто?
Птицы рисуют горы – и когда они закончат рисовать, на этой земле вырастут высокие горы, какими их задумали птицы. И однажды я буду жить здесь с Быстрой Лодкой.
Кареглазый поднял глаза. Выдумки все это, дружище, сказал он.
Мой отец, Быстрая Лодка, сказал, что мы больше не можем жить в горах, потому что туда пришли белые охотники. Мне нравилось в горах. Я любил там жить. До того, как белый человек пришел – мы с отцом не знали ни голода, ни жажды.
Что