Журавушки стр. 199
когда задевал жгучую до слез вездесущую крапиву, что повсюду разрослась островками, на ходу срывал с себя репейник, что цеплялся за фуфайку, наброшенную на худенькие плечи, и часто останавливался, дожидаясь деда, который неторопливо шагал по тропке, с насмешкой поглядывая на внука, который в нетерпении приплясывал на одном месте, дожидаясь старика.
А дед не торопился. Он шагал голыми ступнями по колючкам, по камушкам, которые попадали под ноги, и не морщился. В руках держал старое удилище, за поясом виднелся топор, чтобы наготовить сушняка на всю ночь.
Он неторопливо шел, дымил своим вонючим самосадом, дым от которого, завиваясь, цеплялся, запутываясь в густой большой бороде. Он ступал, посмеиваясь над Шуркой, что в нетерпении приплясывал на тропке, а потом снова мчался впереди старика, чтобы немного пробежав, остановиться и поторопить деда, мол, наша речка заждалась…
Дед Павел шагал вслед за внуком. Смотрел на него и радовался. Радовался тому, что внука тянет в деревню к земле-матушке, в поля и луга необъятные, где он может часами ходить, рассматривая каждую травинку или цветочек и приставать с расспросами:
– А она для чего, а эта что лечит, а вот эту знаю и ту уже собирал, а про такую нам в школе рассказывали…
И показывал траву, словно перед дедом хотел похвастаться.
Несмотря на малый возраст, внук считался знатоком ягод и грибов – это бабка Таня говорила и всегда старалась взять Шурку с собой, когда, бывало, ходили в лес, что протянулся на другой стороне реки. Знала, что малец не ошибется, а чтобы найти грибы, ему вообще равных не было.
И дед Павел радовался, наблюдая за внуком, и старался всегда взять его на реку, которую Шурка полюбил, а выпадала свободная минутка, он уговаривал деда, чтобы сходить туда, посидеть возле реки, послушать перекаты, посмотреть на живой огонь, на ночное небо в звездных россыпях и послушать саму ночь.
Дед Павел радовался, но в то же время огорчался, вспоминая сына-обормота, который наплевал на деревню, плевал на родителей и после школы сразу же смотался в город и зарекся в деревню возвращаться. А когда женился на такой же, как сам, вообще на аркане в деревню не затащишь, потому что городским стал, потому что люди, с кем дружбу водит, засмеют его – лапотника. И молчал про себя, зато нахваливал городскую жизнь и людей с положением, с кем водится. И гордился этим, а в жизни ничего не добился. Нечем похвастаться-то, кроме своих городских дружков. Бултыхается, как дерьмо в проруби…
И что там хорошего – в этом городе? Дед Павел пожал плечами. Суета, да и только! Но сын утверждал, что настоящая жизнь может быть только в городе и нигде более, что жизнь там шикарная, что любой город – это цивилизация, и люди в них цивильные живут. И себя называл так же – цивильным. Дед Павел шагал по тропке, вспоминая сына. Непонятна ему была эта цивильная жизнь. А если взглянуть на людей, то они на людей-то не похожи.
– Тьфу ты! – поморщившись, досадливо сплюнул дед Павел и еще сильнее задымил, скрываясь в синевато-сером вонючем облаке дыма, и снова повторил: – Тьфу ты! О чем бы ни подумал, все мысли к сыну возвращаются. Эх, жизня…
И дед