Журавушки стр. 51
утром начинается пекло.
Он сидел, прислушиваясь к редким выстрелам и очередям со стороны фашистов. Как Егор Ромашов сказал, мол, заботятся, суки рваные, чтобы мы не уснули. Вот покоя не дают. Ну и ладно. Нам еще лучше. У них меньше патронов останется, а мы свои побережем. Нам они еще пригодятся, когда в наступление пойдем.
– Роман Петрович, а когда пойдем-то? Все задом и задом… Пора бы упереться да дать этим фашистам дрозда, чтобы бежали до самого Берлина, а то и дальше.
– Не боись, Васька, мы долго запрягаем, а уж запряжем, так и рванем. Но, видать, упряжь не подберут, ежли пятимся и пятимся. А фашисты пытаются нам на нервы действовать этими выстрелами. Да тока забыли, у нас не нервы, а канаты. Ничего, мы еще отыграемся на них.
Солдат поднял голову и прислушался. Издалека донеслось курлыканье. И в вышине заметались несколько журавлей, а потом устремились в небесную даль.
А пока фашисты даже из пушек да минометов постреливают. От этой стрельбы никакого толка нет, а вот снайперы достают. Охотились снайперы. Сволочи, не дают голову поднять. Так недолго приучиться на полусогнутых ходить, и взгляд в землю. Чуть поднимешь бошку, тут же выстрел. Ладно, если успел скрыться, а так чмокнет, и нет солдата, зато есть свежий холмик с табличкой, на которой имя и фамилия, год рождения, да место рождения, если знали, а не знали, так писали, что лежит тут Василий Иванов, родом из Ивановки, что под Курском стоит – и все на этом…
Николая не брали на войну. Трех сыновей забрали. Двух близнецов и поскребышка, как называли младшенького. Жена умерла после родов. Все беспокоилась перед смертью, как он будет на ноги ставить мальцов. Все же три сына. Он как бы посмеивался, о чем говоришь, Надюха? Какая смерть? Ты отлежишься и поднимешься. Мало ли хвори в жизни бывает. И эту одолеешь. Но, видать, правду говорят, что человек чует свою смерть. И Надежда знала, что помрет. Все заставляла его приготовить смертную одежку. Бабку Анисью покликала. С ней шепталась. А та только головой кивала и уходила, взглянула на Николая и покачала головой, то ли жалела, то ли думала, как с мальцами управится. Недели не прошло, Надюха померла. При нем померла. В сознании была. Обо всем говорили, а тут она замолчала. Взглянула на него, аж внутри огнем заполыхала, а потом говорит:
– Пойдем со мной, Коленька… Там лучше…
– Куда пойдем? – он оглянулся на замерзшее окно. – Там же метель недуром завывает, а ты – лучше…
– Не хочешь со мной пойти, тогда одна уйду…
Сказала и затихла.
Николай сидел возле нее. Думал, уснула. Руку поглаживал. Прислушивался к ветру за окном. А потом взглянул на нее, а она не дышит. Так и ушла – тихо и незаметно…
Едва началась война, сыновей забрали на фронт. В первые же месяцы войны пришли казенные бумаги, что двое сыновей пропали без вести, а поскребышек, Алешенька, погиб смертью храбрых на поле боя. И закружился журавушка над домом, словно просил, чтобы его пустили. Но Николай лишь махнул рукой. Лети к своей семье. И журавушка заметался над ним, мол, зачем прогоняешь, а потом печально закурлыкал и подался в сторону реки, но часто