Журавушки стр. 53
прибился к отступающим частям еще в первый год войны. Не усидел дома, когда пришли бумаги на сыновей. Огнем полыхнуло в груди, когда читал бумаги и чуял, пеплом подергивается душа. Отмирает все в ней. Напрочь отмирает! Николай не видел смысла оставаться в избе, где живым духом не пахнет. Сначала жена ушла, а теперь еще и сыновья. Для чего жить? Ради кого жить, если остался один, как перст в этом мире? Не осталось родных душ. Никого не осталось. Один в жизни. Позади была настоящая жизнь, где были детишки и жинка, а впереди тьма-тьмущая и ничего более. Все, закончилась она – его жизнь, и лучше погибнуть, чем сидеть в четырех стенах и ждать, когда фвшисты проклятущие появятся и начнут изгаляться над ними. Нет, этого не должно быть. Ждать, пока тебя, как какую животину поведут на бойню? Такого не будет…
И Николай собрал котомку, где лежала пара чистого белья, половина каравая хлеба, пара луковиц да с десяток картошек – и всё на этом. Подремонтировал сапоги. На всякий случай сунул за пояс топор. Закрыл ставни. Подпер дверь и калитку и зашагал к дороге, не отвечая на вопросы жителей Васильевки, хотя многие и так понимали, куда он направился. Сам видел, что по ней почти каждый день шли измотанные солдаты. Часто проезжали санитарные машины, реже орудия везли, танки ни разу не видел, но слышал вдалеке рев моторов. Да редкий раз над головами сельчан пролетали самолеты. Вот Николай и шел туда, надеясь, что присоединится к солдатам, а в каких войсках воевать – ему было все равно…
Он шагал по обочине, не мешая солдатам, которые двигались в обеих направлениях. По новенькой форме сразу видно необстрелянных солдат, а навстречу им едва топали уставшие солдаты, с изможденными лицами. Некоторые были ранены, но все равно шли. Николай останавливался, пропуская таких солдат. Измотанные боями, они хмуро посматривали под ноги, стараясь не встречаться со взглядами женщин и детей, которые выходили к дороге и молча всматривались в каждого солдата, надеясь, что повстречают своего отца, мужа или сына. Они надеялись, а солдатам казалось, что они смотрят осуждающе, что же вы, дорогие защитники наши, бежите от фрица проклятого? Да неужели не можете с ними справиться? Когда же вы наконец-то остановитесь? Сколько нам еще смотреть на журавушек, что кружатся над головами? И все в таком духе…
Но потрепанные боями солдаты шли на восток, а у самих было, словно тяжелые гири привязали к ногам, и хотелось остановиться, развернуться и дать фашистам от всей души, чтобы до самого Берлина летели и кувыркались…
– Батя, есть курево? – хрипло сказал солдат неопределенных лет, потому что весь был покрыт пылью. Он зашелся в кашле, потом сплюнул коричневый сгусток. – О, зараза, одна пыль. Угости табачком, батя… – опять сказал солдат и покосился на Николая, а потом задрал голову и долгим взглядом проводил журавлиную стаю, и хмуро качнул головой.
Николай приостановился. Развязал вещмешок, достал оттуда огромный кисет и развязал его.
– Угощайтесь, братцы, – сказал он, протягивая кисет солдатам, что проходили мимо него. – Берите-берите!..
Одни молчком запускали руку в кисет, прихватывали горсточку самосада и ссыпали в карман, а другие пытались на ходу свернуть цигарку и прикурить, но у некоторых