Журавушки стр. 52
кружил над домом, словно смотрел, как Николай живет, и все звал и звал…
А потом письмо принесли от командира, что Алешенька, будучи раненным, остался прикрывать отход своих товарищей. До последнего патрона сражался с ненавистным врагом и погиб как герой, подорвав себя и фашистов гранатой. И мелко приписано, что его представили к награде, а к какой – непонятно, уголок стерся. Жальче всего было Алешку. Всегда жалеют последнего, а он еще на жену был похож, как лицом, так и характером. И не сберег. А с другой стороны, что он мог сделать? На фронт не отпустить? Землянку выкопать и чтобы всю оставшуюся жизнь прятался там? Так не должно быть! Среди Ерохиных не было трусов и предателей. И не будет!..
– О чем задумался, Николай? – пригнувшись, подошел усатый Кузьмич, даже постарше его будет, а гляди же ты, не хуже других воюет. – О чем думаешь, Кольша? Давай закурим. Одному не курится. А вдвоем все веселее даже эту заразу смолить.
Сказал, достал кисет, и они принялись сворачивать цигарки.
– У меня думка одна – это сынки мои, – попыхав цигаркой, сказал Николай Ерохин. – Жальче всех младшенького, Алешку, который журавушкой поднялся в синь небесную и смотрит оттуда на родного папку. Геройски погиб, как командир написал. А ведь Алешке всего двадцатый год шел. Он же добровольцем ушел на войну. Вот откуда в нем столько храбрости – не понимаю… Раненный, и остался товарищей прикрывать, да еще себя и этих сволочуг – фашистов – подорвал гранатой. И могилку не найдешь. Может, фашисты втоптали в грязь, что осталось от него, а может, дикие звери порастащили косточки. И не найти его. Ночами ко мне приходит. Стоит и улыбается, а сам светлый такой, аж светится. И жинку вижу рядом с Алешкой. Встретились мамка и сын. А вот старшие сынки ни разу не приснились. Без вести пропали. Может, они живые, как думаешь, Семен Кузьмич?
И взглянул на пожилого усатого солдата.
– Может, и живы они, – закряхтел Кузьмич и рукой принялся разгонять густой дым, а то, не дай бог, немцы пальнут мину – и каюк обоим. – Сам знаешь, что творилось в первые месяцы войны. Неразбериха была. Никто не знал, куда двигаться. Один кричит – в ту сторону, а другой – нет, вон туда, а третий вообще говорит, что сдаваться нужно. Ну, таких – третьих – быстро к стенке ставили, если попадали в руки. Но сынки могли в плен попасть. Раненные, без памяти, или в окружение попали и их взяли в плен, а может, к партизанам прибились и воюют с немчурой. Кто знает… Ведь их же среди убитых не было. А значит, есть надежда, что они живы. Время придет, и они объявятся. А ты верь в это, Николай. Человек без веры – это не человек, а скотинка безмозглая. Вот и верь!..
Он затянулся, зашелся в кашле. Сплюнул на сухую землю и замолчал, о чем-то думая.
В стороне раздалась канонада. Фашисты били. Видать, что-то заметили и принялись лупить почем зря. А наши молчали. Ни одного выстрела в ответ. Следом заработали минометы. Николай взглянул на серое небо и поправил каску. Далеко от них. Можно не опасаться. И опять мысли о войне…
Он