Журавушки стр. 54
не получалось и самосад оказывался под ногами идущих.
– О, ешкин кот – накурился! – один воскликнул. – Слышь, Ерофеич, оставь курнуть. Хотя бы одну затяжечку, уши опухли без курева…
– Перекур пять минут, – откуда-то донесся зычный голос, и солдаты сразу же окружили Николая и отошли с дороги, чтобы не мешать другим. – Я чуток возьму, батя. Братцы, дайте прикурить…
– У фрицев попроси прикурить, – сказали в толпе. – Как нам дали вчера прикурить, так до сих пор отступаем…
– Никшни, Золотухин! – опять раздался зычный голос. – Дождешься, отрежут твой поганый язык…
– А ты куда путь держишь? – сказал усатый пожилой солдат, затянулся, гулко закашлялся, аж слезы выступили. – Ну и горлодер! До кишок достал! Так куда идешь, говорю?
Он вытер лицо. Лишь пыль размазал по нему и опять затянулся.
– Даже не знаю, куда идти, – помолчав, сказал Николай. – Не могу в четырех стенах сидеть и все тут! Один в этой жизни остался. Жинку схоронил, когда сыновья еще в пацанах бегали. Сам на ноги ставил. Не хотел чужую бабу в дом приводить, который вместе с жинкой ставили. А выросли сыновья, тут война проклятущая. Близняшек сразу забрали, а поскребыша, Алешку, попозже призвали. Он добровольцем пошел. Молодой еще, мог бы и остаться, но уперся. Пойду и все тут. И ушел, чтобы журавушкой обратно вернуться.
А вскоре пришла казенная бумага на близняшек, что пропали без вести. Ну, без вести – это еще не убитый. Можно понадеяться на что-то. А месяц-другой проходит, и приносят похоронку на поскребыша, на Алешеньку. Мол, погиб смертью храбрых. Потом письмо пришло. Командир прислал. Рассказал, как раненый Алешка гранатой себя и фрицев подорвал. Аж в глазах померкло. Была семья – и никого не осталось. Как жить, братцы, после этого? – Николай оглядел солдат, которые стояли возле него, а в глазах тягучая боль. – Мыкался из угла в угол, а потом решил, что пойду куда глаза глядят. Пойду на фронт. Коль суждено умереть, так и умру, а нет, тогда буду за сынков своих мстить. Знаю, не потушить огонь в душе, и облегчения не будет, но буду убивать фашистов, голыми руками рвать, зубами грызть, но за каждого отплачу с лихвой…
Он замолчал и заскрипел зубами – громко, протяжно – больно.
И солдаты молчали. Знали, словами горю не поможешь. Слишком много смертей видели на своем пути. Слишком много журавушек с душами солдатскими отправились во родную сторонушку. Но придет время, повернут они обратно, и тогда погонят поганой метлой этих фашистов с нашей земли-матушки. И будут гнать, пока последнего не прикончат…
– А документы какие-никакие есть у тебя? – за спиной раздался зычный голос, Николай повернулся и увидел перед собой невысокого щуплого командира с перевязанной головой. – Покажи…
И протянул руку.
Николай покопался в вещмешке и достал оттуда сверточек.
Командир долго рассматривал каждый документ. Даже на свет посмотрел печати. Видать, опасался немецких шпионов. Потом аккуратно сложил и вернул Николаю.
– Что делать собираешься? – сказал командир. – Куда лыжи навострил, Николай Ерохин?
– На фронт иду, – спокойно так, словно в гости собрался, сказал Николай. – Кто примет меня, у того и останусь. Не подведу. Оружие знаю. Еще в Гражданскую воевал. Не думал, что снова придется, да еще так, мстить за сыновей – журавушек…
Он снова заскрипел зубами