Журавушки стр. 84
– бригадира деревенского. Не удержался, чертыхнулся. Да, дела… Но, видимо, боженька специально сделал, чтобы бригадир столкнулся с Ефимом. Война далеко позади, а Ефим до сих пор молчит…
А сейчас он взглянул в сторону дома Ильи Петровича, где собрались все сыновья и зятья, чтобы встретить Матвейку – младшего сына, и не знал, как бы он поступил на их месте. С одной стороны – родная кровь, а с другой… И дядька Ефим вздохнул, снова посмотрел, вспоминая хмурого и злого Семку, который, как видно было, так и не простил брата.
…Семён долго сидел на низком чурбаке, почёсывая свинью. На зиму откармливали её, чтобы на всех поделить, но теперь придётся резать, так велел отец, а ему нельзя перечить. Семён вздохнул. В сторонке всполошенно заорал петух, захлопал крыльями – пыль поднялась, подзывая несколько молоденьких кур, и принялся торопливо клевать. Видать, что-то нашёл в старой соломе.
– Сёмка, ну, как там? – донёсся тихий голос матери, и она заглянула в сарай, стоявший на заднем дворе. – Долго ещё ждать?
– Не мешайте, пусть успокоится, – буркнул Семён, продолжая чесать свинью, и кивнул на толстую перекладину над головой. – Приготовьте верёвки.
Он хмуро осмотрел сарай. Несколько кур копошились, разгребая старую солому. В углу заквохтала наседка. Потягиваясь, появилась пёстрая кошка. Запрыгнула на перегородку, посидела, словно прислушивалась, и быстро исчезла в тёмном углу. Полезла на сеновал. Видать, услышала мышиную возню. Семён осмотрелся.
После войны, когда он вернулся, тяжеловато жилось, сарай пустовал, всё съели за годы войны, долго восстанавливали хозяйство, а сейчас хоть какая-никакая, но скотинёшка появилась: коза и овечка, да вот эта свинка, а ещё куры бегают. На лето стали ребятишек отправлять в деревню. Соседка приносит молоко. И ребятишки все каникулы проводят здесь. Хорошо, вольготно, не то, что в городе.
Опять заскрипела дверь. В проёме появилась мать. Прислонившись к столбу, наблюдала за ним. Семён мельком заметил, как братья готовили пучки соломы и проверяли паяльную лампу. Потом приволокли корыто. Мать вышла, быстро сполоснула его и приставила к стене, чтобы стекла вода. Братья столпились возле входа, закурили и зашептались, стараясь не мешать.
Свинья похрюкивала, тыкалась грязным пятаком в колено и старалась прислониться. Семён похлопал по холке, осторожно отодвинулся и продолжил чесать свинью. Пошарил за спиной, нащупал рукоятку, крепко зажал в руке, на мгновение застыл, глядя на свинью, потом перехватил её за переднюю ногу, резко дёрнул вверх, всадил длинный трофейный штык-нож и провернул. Свинья рванулась в сторону, завизжала, дёрнулась и повалилась на землю. Семён поднялся, продолжая держать в руке окровавленный штык-нож. Схватил верёвку, быстро захлестнул петлёй задние ноги, позвал братьев, волоком дотащили свинью до перекладины и, перекинув толстую верёвку, подняли над приготовленным корытом. Придерживая голову свинье, он размашисто располосовал горло. Забулькала кровь и струёй стала стекать в корыто. Семён протёр клинок, поднялся на крылечко, в сенях подсунул штык-нож под бревно, вышел и принялся отмывать руки.
– Всё, заколол, – коротко сказал он и вздохнул. – Хорошая была свинья. Даже жалко стало её. Ладно, можете разделывать.
– Сёма, выпей, – рядом стояла мать, протягивая на тарелке старую обшарпанную кружку с мутной жидкостью и повядший огурец. – У тебя лёгкая рука, не мучаешь животину. Мясо вкусным будет. На, выпей.
Взяв кружку, Семён хмуро взглянул из-под кустистых