Журавушки стр. 98
было что-то сказать, а может заругать, но не стал, а лишь махнул рукой. И баба Наташа торопливо перекрестилась, облегчённо вздохнула и медленно вышла на улицу.
Прислонившись к косяку, она неспешно обвела всех взглядом. Поправила платок. Посмотрела на гостью, что приехала с сыном, с Матвейкой, потом взглянула на соседей, которые продолжали толпиться за забором, и улыбнулась, прикрывая беззубый рот ладошкой.
– Всё, бабоньки, радуйтесь! Мой дед принял Матвейку, – крикнула она и, махнув рукой, заторопилась обратно в избу. – Дочки, пора столы накрывать. Гулять будем. Наш сынок и ваш брат вернулся. Радость-то какая! Эй, ребятишки, – она приостановилась на пороге, подзывая внуков. – Ну-ка, быстро сбегайте по соседям и всех зовите в гости. Всех! – сказала и скрылась в избе.
И заметался журавушка над двором, протяжно закурлыкал и стремительно стал подниматься ввысь.
И загудела деревня. Прихорашивались бабы, вытаскивая наряды. Мужики степенно заходили во двор и закуривали, прислонившись к забору, и заводили долгие разговоры ни о чём.
А потом, когда баба Наташа и дочери накрыли большущий стол, расставляя разнокалиберные тарелки, чашки, миски, где лежала картошка в мундирах, квашеная капуста, огурцы и помидоры, горки жареной и вяленой рыбы, пожелтевшее сало мелкими кусочками было нарезано – его доставали только на праздник, и отдельно подали свежатину – и всех пригласили за стол.
Гости чинно расселись, дожидаясь, когда дед Илья первым возьмёт ложку, а потом уж остальные за ним. Раньше нельзя. Не дай бог, если опередишь его и сунешься в чашку, сразу ложкой влепит по лбу, а то и выгнать может из-за стола. Хозяин!
Сидели, поглядывая на стол, на деда, который был во главе стола, и, заметив, что он взял ложку, положил небольшой кусочек в чашку и взял рюмку, гости неторопливо потянулись к свежатине. Не каждый день увидишь мясо в деревне, особенно в летнее время.
Подняли рюмки, стаканы, кружки и выпили. Закряхтели, закашлялись. Крепка самогонка, крепка! Опять выпили и снова налили и выпили. И зашумели, заговорили вразнобой, поздравляя деда и бабку, поздравляя всех, что вернулся сын и брат. И так несколько раз – много раз.
Курили на улице, возвращались и снова усаживались за столы. Вели долгие разговоры, плакали, вспоминая войну, иногда исподтишка недобро посматривали в сторону Матвея, но отвлекались, а потом пели песни, протяжные, грустные и весёлые, и ещё плясали. Так плясали, что пыль столбом, что мебелишка тряслась. Снова садились, чтобы поднять стаканы и кружки. И так гуляли до глубокого вечера, пока не стемнело на улице, отмечая приезд долгожданного сына.
А вечером, когда гости разошлись по домам, Семён вышел на крыльцо, присел на ступеньку и молчал, задумавшись, закуривая одну за другой папироски. Молчал и думал. Рядом, прислонившись к перилам, на крылечке сидел Матвей и тоже молчал. Изредка вздрагивал, внимательно прислушивался, если где-то раздавался лай собак или всполошенно, спросонья орал петух, закуривал папироску, торопливо курил в рукав, быстро тушил и опять застывал, слушая ночь.
– Справная бабенка, – буркнул Семён.
– Да, неплохая, – помедлив, сказал Матвей.
– Где познакомился?
– На поселение отправили, там работала, – прикурив, сказал Матвей. – Сошлись. Так и живём. Уже двое ребятишек. А у тебя сколько?
– Семеро по лавкам.
– Ты в деда пошёл, – сказал Матвей.
– Да, и характер такой же, как люди говорят, – Семён опять