Берсерка стр. 32
удивился. Не потому, что они наткнулись на полураздетую финку зимней ночью в лесу. И так было понятно, что Рансу хотели выкрасть, помешала она кому-то. Торгрим поразился тому, что, когда на них пошел медведь, Рансу совсем не выглядела испуганной. Будто знала, что так будет, и не боялась, что зверь, только что задравший двоих, убьет и ее. Будто знала этого медведя. Эту медведицу.
Торгриму показалось, что в спину ему повеяло холодом, хотя в кузнице было жарко, дров он не жалел. Фроуд с разорванным горлом. Золотая монета в его руке. Золотые монеты, спрятанные Торвейг в конюшне, чужое оружие. Чужаки, найденные в лесу. Удар по голове. Рана на правой руке берсерки, уж не от его ли, Торгрима, ножа? Кузнец так никому и не рассказал, что с ним приключилось. Выходит, он нарвался на оборотня. Дочь Рагнара может становиться медведицей, она убивает, убивает легко. И финка об этом знает. Не она ли наложила чары на подругу?
Эрна говорила о чем-то еще, Торгрим думал. Потрескивали поленья, в полутемной закопченной кузнице было уютно. Над Винтерхеймом стояли высокие звезды.
В третий раз Торвейг перекинулась через четыре дня после неудавшегося пира. Проснувшись перед самым рассветом от страшной головной боли, Торвейг несколько мгновений сидела тихо, стиснув зубы и сжав голову руками. Кровь тяжело бухала в виски, девушка ощущала ломоту во всем теле.
Рансу открыла глаза, почувствовав неладное. Увидела, что Торвейг сидит, держась за голову. Финка заглянула в лицо подруге, пригладила влажные рыжие волосы. Берсерку сотрясала дрожь, Рансу осторожно подняла ее на ноги.
– У меня в глазах… двоится, – шепотом пожаловалась Торвейг, с усилием выдыхая сквозь стиснутые зубы. Финка вела ее к порогу, в зимнюю ночь. Рансу вынула кресало, попыталась высечь искру. Торвейг тяжело прислонилась к двери. И вдруг начала падать навзничь, финка не смогла ее удержать, но рук не разжала. С деревянной ступеньки скатились обе. Рансу и медведица. В доме послышались голоса. Тогда маленькая финка всем телом навалилась на дверь, одновременно замахав руками на зверя: прочь, прочь!
Торвейг вернулась только к вечеру. Финка не находила себе места. Взялась было за вязание, но нитка путалась, будто забавлялся зловредный дух; в суп из трески положила столько соли, что бережливая Силье только руками всплеснула, а когда решила перенизать порванные коралловые бусы, вышло еще хуже: бусины раскатились по деревянному полу.
Одной лунной ночью после того нападения на финку (Рансу поначалу было жутковато) девушки перетащили свою добычу в лес. Срезали кусок дерна, вырыли яму у корней старого дуба, опустили туда узел. Помимо отнятого у ночных татей, спрятали и собственную одежду. Как оказалось, мысль была верной – сейчас Торвейг не пришлось шагать по двору нагишом.
Они сели у огня. Рансу молчала, подобрав под себя ноги. Захочет Торвейг чего рассказать, так расскажет, не пожелает – значит, так тому и быть. Берсерка отогревала руки, сжимала и разжимала пальцы.
– Я охотилась, – сказала она тихо. – Правда, мне не было удачи. Следов много, а все без толку.
Рансу принесла кусок холодного мяса, Торвейг впилась в него крепкими белыми зубами.
– Я рада вернуться, – пробурчала она с набитым ртом. – Но в лесу тоже хорошо. Это всегда теперь так будет? Внезапно?
– Я не знаю, – вздохнула финка. – Но постараюсь узнать.
Торвейг верила подруге.
Через три дня