Библиотека

Исход(ы) стр. 11

Размер шрифта
-
+
Тема

вдруг развернул меня к высказыванию моей приятельницы-философа о предоставлении информации «по мере надобности», прозвучавшему около восьми часов вечера во вторник. (Кстати: это непроизвольное воспоминание или полупроизвольное?) Но у меня не могло быть уверенности – ввиду массы предыдущих свидетельств обратного свойства, – что наутро мой мозг опять напомнит мне о том же самом. Поэтому я встал с постели и зафиксировал эту фразу, а следом и вышеизложенные мысли, которые к ней привели и из нее вытекали. Какой бы яркой ни была возникшая ночная идея, не стоит ожидать, что твой мозг ее освежит и напомнит о ней по прошествии нескольких часов. В конце-то концов, он не твой фактотум.

И последнее – педантичное – соображение. Откуда у того Любителя Выпечки (или у наблюдателей-медиков) такая уверенность, что его каскад воспоминаний содержит все пироги, съеденные им в разное время? Некоторые из них могли быть забыты, а иные – не исключаю – придуманы; невозможно было бы доказать и то, что возникли они точно (или хотя бы приблизительно) в такой хронологической последовательности. Быть может, имел место некий процесс редактирования или ослабления синапсов, о котором подопытный не знал, или же ему заново показали только часть начинок и корочек? Да хотя бы и так…

У Пруста знаменитый эпизод с мадленкой появляется в конце «Увертюры» к первому тому «В поисках…». Непосредственно за ним следуют сто пятьдесят страниц «Комбре», где этот городок, его жители и их поступки описываются в судебно-медицинских – или прустовских – подробностях. Но мы же не думаем, правда ведь, что все эти авторские воспоминания навеяны чашкой чая? Пруст, безусловно, верит в то, что вкус и запах оказывают на нашу память мощное высвобождающее воздействие: во втором томе, «Под сенью дев, увенчанных цветами», он повторяет: «Лучшая часть нашей памяти – вне нас, в порыве дождя, в затхлом комнатном запахе или в дыхании вспыхивающего огня». Но возможно, инцидент с мадленкой, каким бы правдивым он ни был, следует рассматривать как вымышленный прием в той же степени, что и трансцендентальный ключ. Возможно, Пруст-романист искал теорию в поддержку своего произведения – это было бы очень по-французски.

Мы можем и должны доверять писателям, когда те излагают нам прекраснодушную ложь своего вымысла. Но нам дозволено проявлять искренний скептицизм, когда они повествуют о своих творческих методах (о тех нелегких часах, которые они, по собственным утверждениям, отдают работе) и признаются, «откуда черпают идеи». Пруст, например, всегда утверждал, что узнал о непроизвольной памяти от философа Анри Бергсона. Поскольку Бергсон приходился двоюродным шурином Прусту и много писал о памяти, эта тема долгое время не подвергалась сомнению. Однако теперь она выглядит малоубедительной по двум причинам. Первая состоит в том, что Бергсон, различая память, обусловленную заучиванием, и память «спонтанную» (которая внезапными вспышками озаряет накопленные восприятия и впечатления), никогда не рассуждает о непроизвольной памяти в ее полном, прустовском смысле. Вторая причина связана с катастрофическим полуторамесячным пребыванием Пруста в лечебнице на опушке Булонского леса.

Несмотря на то что романист был сыном врача, а возможно, и в силу этого, к медицине он относился с большим недоверием. Он характеризовал ее как «компендиум последовательных и противоречивых заблуждений разных врачей». В течение многих лет он обещал матери пойти лечиться от своей

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.