Исход(ы) стр. 50
посредственным любовником.
– Это жестоко.
– Не спорю, но сама жизнь жестока, секс может быть жестоким, и все мы умрем через двадцать лет. Так что я скажу тебе правду, и не вздумай, черт тебя дери, ее использовать, даже глубоко замаскированную, в каком-нибудь романе, где я стану Жанеттой, а Стивен – Стюартом.
– Ни в коем случае, – сказал я, слишком заинтригованный, чтобы этого не пообещать.
– Ха! – ответила она, словно не веря. – Разумеется, в то время мне не приходило в голову слово «посредственный». Тогда я не могла похвастать большим опытом, но явно была подкована лучше, чем Стивен. У меня уже случилась пара интрижек, а Стивен был… ну, дело не только в том, что он, строго говоря, еще хранил девственность, а в том, что во всем его облике сквозило нечто девственное: в том, как он себя вел, как конфузился, как удивлялся. Все в нем противоречило заведенному порядку, когда мужчина знает больше и объясняет девушке, что к чему. А порой в нем чувствовалось не то чтобы потрясение, но какая-то настороженность, если я давала понять, что знаю или хочу получить нечто такое, о чем он даже не догадывался. Надеюсь, я понятно излагаю.
– Предельно ясно.
– А в те времена, как ты помнишь, обсуждение таких дел еще не стало нормой. Приходилось очень мягко подсказывать: «Нет, не так, а вот так, милый» – и все в таком духе… А если я заходила слишком далеко, если была слишком услужлива, иногда этого хватало, чтобы член завял и умер.
Я воздержался от ответа, не в последнюю очередь потому, что в этом синдроме распознал себя.
– А потом появились другие мужчины, которые действительно кое-что соображали, хотя и не привлекали меня так, как Стивен, но от них все же была польза… как от наставников.
– Естественно, – машинально подтвердил я, смутно заподозрив, что в моем случае верно было обратное.
– В общем, когда в последующие годы я думала о Стивене, мне он вспоминался не только в постели. А тогда, в университете, любой секс, кроме самого провального, считался хорошим сексом. Действительно, любой секс был почти хорош по определению. Почти, да-да, почти. И когда мы повторно сошлись, я насторожилась по всем обычным причинам, хотя мы даже не собирались становиться «обычной» парой. Тут и стареющее тело, и раздевание, и совсем иной тип pudeur. Плюс тот факт, что мои впечатления о Стивене как о любовнике были…
– Посредственными.
– Да, весьма. Но.
Она выдержала паузу, и мне не хватило решимости сказать: «Бога ради, давай лучше побеседуем о политике и о религии». Я выжидал.
– Но, – продолжила она, теперь уже с полуулыбкой, – этот аспект получился охеренно замечательным.
– Фигурально говоря.
– Или замечательно охеренным, – продолжила она.
Во мне шевельнулась странная зависть. (Мог ли хоть кто-нибудь так отозваться обо мне? А о вас, кстати?) Я чуть было не сказал ей «стоп» на этом самом месте, но алчно рассчитывал на подробности.
– Тогда я впервые подумала: «Откуда что взялось?» И однажды днем, когда мы закончили, я действительно спросила вслух: «Откуда что взялось?» Он перекатился на бок, отвернувшись от меня: как видно, решил, что я имела в виду «от какой именно любовницы или в каком тайском борделе ты этого нахватался?». Последовало долгое молчание, которое я, вопреки