Исход(ы) стр. 66
«скорбь». Ни один из них меня не упрекал и не обвинял; при этом оба прекратили делиться со мной сокровенным. Наше поколение не было готово к эмоциональным выплескам. Мы могли обсуждать сердечные дела в тихой беседе, но в целом предпочитали держать их при себе. Во всяком случае, по моим наблюдениям. У меня в памяти навсегда засела одна из житейских историй, рассказанных доктором Кейлиш. Она описала кейс мужчины, который, пригласив на ужин свою утраченную любовь, явился в шерстяных носках, связанных для него ею, еще школьницей, тридцать восемь лет назад. Это как: трогательно или дико? Дико трогательно или трогательно дико? Или просто умело рассчитано на то, чтобы выжать слезу? (Нет-нет, я не могу представить, чтобы Джин стала вязать Стивену носки… точнее, «чтобы Джин стала вязать», точка.)
В наши дни то стихотворение Готье более известно не в печатной, а в песенной форме (не означает ли это, что стих вымер или, скорее, умер и отправился в рай?). Сомневаюсь, чтобы сегодня кто-нибудь его читал – разве что в рамках курса французской литературы. В своем первом романе я уважительно цитировал строки о бессмертии искусства, где говорится: ничто не вечно, даже «сами боги тленны», и только «одно, ликуя, Искусство не умрет», а великий стих, что «властительней, чем медь», никогда не умолкнет. Я больше не верю в эту зазывную романтику. Либо мы взорвем планету, а вместе с нею и все искусство, либо мы выживем, но переродимся в нечто такое, чего сейчас даже не вообразить, но в корне отличное от того, что представляем собой сегодня, со своим наивным упованием на Бога, и любовь, и счастье, и искусство. Мы превратимся в некую форму жизни, столь же далекую от нас сегодняшних, как мы – от амебы.
Готье (1811–1872) был поэтом, романистом и автором путевых очерков, весельчаком и идеалистом: «добрый Тео» для Флобера и остальных. Когда его не стало, Флобер, который был десятью годами моложе, написал: «Ушел последний из моих близких друзей. Он замыкает список ушедших». А тремя годами ранее, после кончины Луи Буйе и Сент-Бёва, он подчеркнул: «Маленький отряд тает». С течением времени такая судьба постигает все литературные объединения: «маленький отряд», к которому примкнул и я, влившись в литературный Лондон полвека назад, поредел за десятилетия: из-за смерти старших участников, а также из-за эмиграции, лени, сумасбродства и охлаждения. Теперь уходят оставшиеся. На днях я узнал, что Мартин Эмис отказывается от дальнейшего лечения рака горла. Он дважды перенес серьезное хирургическое вмешательство – во второй раз операцию «последнего шанса» с участием трех отдельных хирургических бригад. Лечение, от которого он отказывается (и правильно делает), – это протонно-лучевая терапия, которая не помогла другому члену нашей группы, Кристоферу Хитченсу, чья смерть была засвидетельствована Мартином одиннадцать лет назад. В отправленном мне электронном сообщении, которому определенно суждено было стать последним, он писал: «Здоровье мое, как ты знаешь, паршивое, но настрой неплох». Аплодирую его мужеству, но одновременно вспоминаю, что однажды он мне сказал: жизнь – «материя тонкая» в сравнении с литературой. Тогда я с ним не согласился, не согласен и по сей день, но, вероятно, с такой мыслью умирать чуть легче.
Следующие строки из «Баркаролы» Готье напоминают мне фразу, которую Джин некогда сказала Стивену: