Исход(ы) стр. 67
«Счастье не делает меня счастливой». Стивен привел эти слова для иллюстрации того, что ее порой (если не всегда) трудно понять. Вероятно, она имела в виду «счастье» в кавычках: ее не сделало счастливой то, что в нашем мире зачастую может сойти за счастье: довольство, плюс хороший секс, плюс друзья, плюс комфортабельный образ жизни. Она предпочла бы более опасный вид счастья, более высокий накал эмоций, нежели тот, что мог дать ей Стивен. Или же она имела в виду (не обязательно подразумевая Стивена), что жила именно на таком высоком уровне, но он никогда не приносил ей счастья: уж слишком он был заряжен, слишком напряжен, слишком чреват крахом и выгоранием. А может, подразумевалось нечто иное, подобное тому, о чем сказано в стихотворении Готье, только с переменой ролей и гендеров. Стивен лелеял мечту перенестись на острова, «где сердце любит вечно». Но Джин, как реальный капитан нереального парусника, намекнула, что «в такие страны / Не знают капитаны / Пути в морях любви». Так и получилось, что капитан-мореплаватель и его «дорогая» никуда не отправились.
Вероятно, все мы вкладываем разный смысл в понятия любви и счастья как применительно к одной паре, так и применительно к обществу в целом. Особенно cегодня. Мое отрочество прошло в пригородной Англии, в семье среднего достатка; в нашем окружении не было ни внебрачных детей, ни разведенных супругов, ни приверженцев однополых отношений; все исполняли нормативные роли мужчин и женщин, никто не посещал психиатра, за исключением настоящих, запущенных психических больных. (Исключения эти были незначительны: двое-трое учителей вызывали у нас подозрения, да еще чей-то двоюродный дед, который вступил в повторный брак, когда его первую жену отправили в лечебницу для умалишенных.) Теперь, на закате моей жизни, у нас в стране больше детей рождается вне брака, чем в законном браке; разводы, однополые связи и визиты к мозгоправу стали общим местом, а гендерные роли приобрели более гибкий характер. И никто особо не возражает: считается, что все это несколько запоздало, и мы порой испытываем острую жалость к тем людям из прошлого, которые оказывались в тисках социальных, религиозных и гендерных ожиданий. Впрочем, несправедливо было бы полагать, что они хуже нас разбирались в любви. Они, бесспорно, вели о ней разговоры, писали, сочиняли песни с такой же горячностью, как и мы, а то и горячее.
За отправлением обычно следует прибытие. Не всегда, конечно, вопреки утверждениям поэтически настроенных мечтателей-французов, не покидавших родные берега. Но на вокзалах, автобусных станциях и в аэропортах мы всегда глазеем на табло отправления и прибытия. Мы отбываем, прибываем, опять собираемся в путь и наконец оказываемся дома: мы повинуемся этой движущей силе. Но такие траектории лежат в пределах еще одной силы, более длительной и более противоречивой. Наша жизнь начинается с прибытия, а завершается исходом – уже без последующего прибытия. Один мой друг-поэт, все из того же «маленького отряда», откинувшись на подушки, шептал в постели: «До свидания, до свидания…» При этом он понимал, что свидания не будет. Предсмертные слова Филипа Ларкина, обращенные к санитарке, державшей его за руку, звучали так: «Я ухожу в неизбежность». Когда мне было лет, наверное, шестнадцать, мой учитель английского и литературы объявил нашему классу, что уже придумал свое предсмертное слово: «Дьявольщина!»