Исход(ы) стр. 77
Живым достается хранить память о мертвых, и картины поначалу кажутся такими же яркими и подвижными, как при жизни. Но это лишь кратковременная иллюзия. В январе 1943 года летчик-истребитель и мемуарист Ричард Хиллари погиб во время ночного тренировочного полета; ему было двадцать три года. Три месяца спустя в журнале «Хорайзон» Артур Кёстлер отдал дань его памяти:
Писать о покойном друге – это писать против времени, гнаться за удаляющимся образом; поймать его, удержать, пока он не окаменел в мифе. Ведь мертвые высокомерны; с ними так же трудно быть в ладу, как с теми, которые, получив офицерский чин, служили с тобой на переднем крае. Их упрямое молчание повергает тебя в ступор: ты проиграл гонку, покуда она еще не началась, и никогда не настигнешь его таким, каким он был. Уже работает посмертный механизм создания легенды: милые пустяки увековечиваются в камне до состояния Биографических Эпизодов, а невесомые эпизоды сталактитами свисают со сводов пещеры твоей памяти.
Пишу это через пару часов после того, как получил известие о смерти большого друга, издательницы и пламенной души Кармен Каллил, которую знаю сорок лет. Нет, время глагола со смертью меняется: «которую знал» – так будет правильнее (но у меня пока язык не поворачивается). Мы с ней виделись за три дня до ее кончины: прекратив лечение от рака, она лежала дома; мы почти час болтали, смеялись и держались за руки, а после я признался, что всегда ее любил, и на прощание мы расцеловались. Понимая, что вижу ее в последний раз, я заранее напомнил себе: Кармен Каллил – прежде всего Кармен Каллил, а не умирающая. Что она и доказала: на другой день пришла к ней попрощаться наша общая знакомая, и Кармен в своей характерной манере доложила: «Забегал Джулс и признался, что всегда меня любил – хотя, конечно, не в смысле потрахаться».
Я во многом согласен с тем, что сказано у Кёстлера, особенно в плане Биографических Эпизодов и окаменения в мифе. Кармен обладала богатейшим запасом историй, рассказанных ею и о ней самой: в них сохраняется ее жизнь и в то же время – за счет повторений и пополнений – подтверждается ее кончина. Но я не могу согласиться, что мертвые «высокомерны», что они подобны новоиспеченным офицерам, не говоря уже о том, что их молчание «упрямо». Слишком уж это сурово: как будто, пережив исход, мертвые теперь подлежат моральному осуждению. Да и как их молчание может быть «упрямым», если речь им недоступна и выбирать не приходится?
Не думаю, что Кармен – хотя она и была Дамой-Командором Британской империи, членом крикетного клуба «Мэрилебон» – когда-нибудь примкнет в моей голове и памяти к офицерскому сословию. Для этого она была слишком искрометна и не укладывалась ни в какие рамки. «В ней кипела жизнь» – избитое выражение, но еще не совсем умершее и подходящее к случаю. Создавалось впечатление, будто жизнь – в таком объеме, какой не умещался в теле, – поселилась у нее внутри и просто бьет фонтаном. Помню, как-то раз наша компания дожидалась ее в верхнем зале ресторана; до нас донесся топот, а потом, все еще невидимая, она объявила: «Кармен тут!», словно возвещая: «Начинаем веселиться!» Думаю, именно такой она останется у меня в памяти и