Библиотека

Исход(ы) стр. 75

Размер шрифта
-
+
Тема

помнит, как была знаменитой писательницей, но без особой уверенности. Моя престарелая мать, прикованная к больничному креслу-каталке, «бесилась» оттого, что будто бы я три раза кряду вызывал ее на теннисный корт, а сам не являлся. Моя бабушка в преклонном возрасте уверовала, что ее дочь (моя мать) на самом деле приходится ей младшей сестрой, которая умерла от туберкулеза шестьдесят с лишним лет назад. Три женщины на разных стадиях «потери этой, как ее» – собственной идентичности. Нет памяти – нет идентичности.

Однако теперь уверенности у меня поубавилось. Те, кто еще сохраняет более здравый ум и твердую память, замечают, что именно утрачивается с наступлением деменции, что путается в мозгах, что толкуется ошибочно. На самом конце шкалы находятся те больные, о которых мы говорим (или раньше говорили) «овощ», как будто из этого человека улетучились все животные и человеческие признаки. В 1870 году скончался Жюль де Гонкур, чья деменция была вызвана третичным сифилисом. Брат Эдмон вел хронику его угасания: сперва тот забывает названия всех своих книг, потом «все заметнее проглядывает угрюмый лик идиотизма». В какой-то момент Эдмон спросил Жюля, где тот витает. «В пустых… пространствах!» – был ответ. «Он» все еще был «там», хотя эти слова уже не обозначали того, что прежде. Жюль вместе со своим разумом находился в том месте, где прежде не бывал. Однако он не умер, он все еще отзывался на свое имя, все еще оставался «самим собой» под «всем этим» – по крайней мере, так считал его брат, так считаем и мы, когда соприкасаемся с невменяемым человеком, которого любим. Ведь он не превратился ни в кого другого. Даже тот добропорядочный гражданин, столп общества, который вел жизнь гладкую и сглаженную, а на склоне лет вдруг разразился безумной копролалией, не обрел другую личину, другой дух (как бы нам ни хотелось верить в обратное). Вероятно, копролалия всегда таилась у него в мозгу (как, возможно, и у нас) и только ждала пускового сигнала, вроде АЗЕСМа, чтобы вырваться наружу. Тут есть соблазн сделать следующий вывод: хотя в практических целях память приравнивается к идентичности, а идентичность – к памяти, в абсолютном смысле некоторая идентичность – пусть расшатанная, пусть лишенная опоры – по всей видимости, выживает. Сколь долго ни обитает она «в пустых пространствах», сделавшись неузнаваемой, она все еще существует, даже когда память утрачена.

Вместе с тем весьма вероятно, что мы, со своей стороны, просто тешим себя сентиментальной надеждой, когда отказываемся допустить, что окончательному отсутствию чего бы то ни было может предшествовать отсутствие полное. Но мы уже не сумеем поведать об истинном положении дел, когда значительно продвинемся по этой тропе… или траектории.

Отношение к старению у нас у всех разное: от полного отрицания до настойчивого, удушающего сверхвнимания. Моя мать на восьмом и девятом десятке упоминала то «одного старичка в деревне», то «несчастную старушку», которой пришлось лечь в больницу, как будто сама не имела ничего общего со старостью. В крайнем случае она могла допустить, что «уже немолода».

Одна моя приятельница, когда ее муж в свои семьдесят начал сдавать, отметила: «Я на это не подписывалась». Но любое такое «неподписание» наверняка оставалось безмолвным и загнанным внутрь. Клятва не заботиться о жене или муже не входит

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.