Орден для Поводыря стр. 169
окажется недостаточно.
Первые экземпляры оружия один из преподавателей должен был доставить в Томск уже через год. В ответ на мое недоверчивое покачивание головой, Ершов самодовольно заявил, что, дескать, нет в стране такого устройства, которое они не способны были бы изобрести и заставить работать за целый год. Его бы слова да Богу в уши. Я продолжал сомневаться, но никак это больше не проявлял.
Не хотелось из-за пустяков портить наметившиеся отношения с руководством этого замечательного заведения. Тем более, что мы уже успели договориться о приеме на учебу сотни студентов из Сибири осенью следующего года. Естественно на платной основе, и с обязательным возвращением молодых специалистов в Сибирь. Причем я особо попросил, чтоб о моих посланцах, кто окажется способен к преподавательству, немедленно сообщали. Очень уж соблазнительной мне показалась идея открыть техническое училище у себя в Томске.
Верил ли я, что у обычных штатских мастеров и их учеников выйдет что-то путное? Трудно сказать. Хотел верить. "За слабо" и с помощью необъятной русской смекалки – может быть что-то и получится. Ну а нет, так быть может найдется среди учеников какой-нибудь честолюбивый молодой человек, энтузиаст, который по-хорошему заболеет моими неряшливыми схемами, и не сейчас, так потом, даже через пять, через десять лет создаст для русской армии самое лучшее на планете оружие. А деньги… Да черт с ними, с деньгами. Невелика потеря. Мне Цыбульский гораздо больше намоет…
На обратном пути Асташев прямо-таки лучился счастьем. И все как-то хитро на меня посматривал. Всем своим видом как бы сообщая – смотри, мол, каков я! В какое замечательное место привез! Чтоб ты без меня делал?
— Замечательный подарок вы, дорогой Иван Дмитриевич, мне сделали, — наконец не выдержал я. — Еще ни одного выстрела не сделавши, уже столько пользы он мне принес!
Глава 12
Ein gott! Ein recht! Eine wahrheit!
Помню усики. Тонкие такие, противные. Больше от этого железнодорожного жандарма в памяти не осталась ничего. Ни имени, ни звания. Видно, талант такой у человека, или воплощение сущности – оставаться безымянным олицетворением досадной помехи на пути.
Однако когда мы с Иваном Дмитриевичем вернулись в гостиницу, выяснилось, что этот усатый изволил гневаться. Ему, безмерно важному и незаменимому, пришлось ждать каких-то сибирских дикарей…
— Чего тебе… любезный? — ласково поинтересовался Асташев у раскрасневшегося от гнева жандарма.
"Любезному" очень нужно было узнать – с какой именно целью мы намереваемся попасть в столицу. Интересно, как часто он имеет возможность отказать просителю? Как много людей готово выложить четвертной за билет первого класса, только чтоб бесцельно побродить на пронизывающем ветру замерзшего у ледяного моря города?
— Я, милейший, домой еду, — глаза матерого золотопромышленника стали совсем уж добрыми. — Будучи домовладельцем Санкт-Петербургским, право имею. Особняк князя Хованского на Английской набережной…
А я, молча, протянул Высочайшее именное повеление. Пусть попробует возражать…
Он и не возражал. Записал что-то в блокнот и, даже не потрудившись попрощаться, ушел. Правда, уже часа через два вернулся. Причем, только мерзкие усики оставались прежними. В остальном же – это был совершенно иной человек. Исключительно радушный и предупредительный. Вот что с людьми телеграммы делают.
"Любезный Герман Густавович, — писал начальник Третьего отделения и шеф жандармов. — Долетели до меня радостные вести, что вы нашли возможность откликнуться на