Про Бабаку Косточкину-2 стр. 49
не Альпенгольдов, а Пампасов — тоже в смокинге и с деревянным ружьем наперевес. Руки, ноги и голова у него были теперь на месте.
— Я, ты знаешь, бросил охоту, — доверительно затараторил Григорий Христофорович, хватая меня за руки (тут я заметил, что у него на запястье поверх старой татуировки «Всем покажу!» было написано «Все в лес!»). — Я сейчас все больше по грибы и по ягоды хожу. В Черницкий район езжу на маршрутке, за кладбищем — сразу налево. Ох, и богатые там места, доложу я тебе!
— Да что вы своими грибами ребенку голову морочите! — вклинился в наш разговор какой-то румяный и пышущий здоровьем хряк. — Ему в консерваторию, между прочим, надо поступать, на хоровое отделение! У него, между прочим, талант!
— Хавроний? — удивился я.
В последний раз, когда я его видел (он же был и первый), Хавроний был жареный, с печеным яблоком во рту.
— Я самый! — на Хаврония было любо-дорого посмотреть. — Смотался на недельку в отпуск, отдохнул, искупнулся — теперь как новенький!
— Понятно.
— Ты вот что, послезавтра мне позвони. У меня местечко в ансамбле освободилось. Я попридержу его для тебя. Заметано? — он подмигнул мне бесцветным глазом.
— Заметано, — пообещал я, вырываясь из его объятий и ввинчиваясь в толпу.
— Костя! Как хорошо, что я тебя наконец нашла!
Опять двадцать пять! Ну, кто там еще?
— Это МЫ его нашли, а не ВЫ, дорогая Маман!
Передо мной посреди рыжих кустов стояли Маман и башенка из мальчиков. Точно такая же, как в двадцатой квартире, с той разницей, что теперь их было не семеро, а девять. Двое новорожденных сидели у башенки на макушке и улыбались мне беззубыми ртами:
— Па-па! Па-па!
Я поспешил ретироваться. Но многодетная мать бросилась за мной. Ей явно чего-то от меня было надо. Уж не самого ли меня? — ужаснулся я, скрываясь за дверьми туалета для мальчиков.
Странно, раньше в нашей квартире был совмещенный санузел.
В туалете было пусто и пахло лавандовым освежителем воздуха. Я облегченно вздохнул, открывая кран и подставляя руки под теплую воду. Мои синие руки, мои синие…
— Не переживай так, Костя, — услышал я и вздрогнул.
Я почему-то решил, что в туалете никого, кроме меня, больше не было.
Я огляделся — точно: никого больше не было.
— Ты в зеркало посмотри.
Я посмотрел. В зеркале был Фома Фомич.
— Нет-нет, я Зазеркальский, — сконфузился Зазеркальский в зеркале.
— А-а-а… — я не стал скрывать разочарования.
— У тебя все нормально?
— Да, вроде бы… — мне не хотелось вдаваться в подробности с отражением Фомы Фомича.
— Ну, я тогда пошел? А то извиняющимся тоном сказал Зазеркальский.
— Стой! Раз ты здесь, знач и Фома Фомич тоже?
— Был. По маленькой нужде. Но сейчас он ушел к гостям. Ты извини, мне тоже туда надо. Не обижайся, ладно?
— Ну, о чем ты, — ответил я, закручивая кран.
Выходит, Фома все-таки здесь!
Выходит, что я его все-таки нашел?
Нашел, да не совсем!
Я бросился к выходу, за Зазеркальским, но дорогу мне преградили Головорезы Зайцевы.
Я это сразу понял — по запаху, хотя так бы их не узнал.
Головорезы выглядели… гм-гм… как бы это точнее выразиться? Совсем не по-головорезовски. Напомаженные усики, набриолиненные проборчики, наутюженные костюмы. Не Головорезы, а картинка!
— Вы