Смертные души стр. 162
прекрасного.
Ты сильно разочарован, но и потрясен. Вместе с этой женщиной предпринимаешь ты бегство. Для нее все двери и пути знакомы, она препроводит тебя в какой-то холодильник. Валяющиеся здесь разрозненные трупы больных смерзлись с полом. Из опасений, как бы и вам не замерзнуть насмерть, вы пережидаете там чуток и поскорее уходите. Дымка слишком тяжелая, не видно, куда вы идете, приходится пробираться куда получается. Вы взбираетесь наверх, снова выходите на возвышенность и видите, что во многих местах больница горит, словно из ниоткуда образовалось сразу несколько новых крематориев. От бушующего пламени несется напролом с жутким хрустом магма. Палаты и курганы преобразуются в новые формы через сожжение и плавление. Больница переливается и блестит яркими цветными бликами на воде. Однако купол все еще держится, он еще не рухнул. Пустыни, каменные хребты, ударные кратеры и щитовые вулканы незаметно растворяются в густом тумане, ничего уж и не видать. Повсюду носятся больные. Обезьянье войско летит за ними во весь опор. Но куда можно бежать с тонущего одинокого острова? Небольшая горстка пациентов, временно организовавшись, ведет с обезьянами бой не на жизнь, а на смерть.
– Какая же большая здесь рознь, – скорбно говоришь ты, все покачивая головой, но не рассказываешь Сяцюань о тех научных исследованиях, которыми занималась Дунлу. В этом ты проявляешь чуточку гуманности.
– Наивный ты по молодости, – отзывается Сяцюань, – разве мы не говорили, что в этом есть своя эстетическая ценность? Считай, Судный день, где ты еще такое увидишь? Раритетом такое хочется назвать.
– Больные довольно грубы. Но что с этим поделаешь? – Ты задаешься про себя вопросом: устроили ли Желтый император и Чи Ю побоище от того, что они принадлежали к разным художественным школам?
– Твой отец опошлился, а в лечебную сферу не всем можно соваться. Это как хождение по канату. Он не понял высшую истину искусства. Насилием против насилия в любом случае заходишь в тупик.
– Но он мне не отец. Мой настоящий отец давно умер. Этот субъект просто отыскал себе человеческую жизнь, которой можно было бы восполнить нехватку в воображаемых генных связях. – Тебе хочется спросить: «Сяцюань, а ты-то кто? Разве ты тоже не предала больницу? Ты действительно разбираешься в медицине или искусстве?» Но ты не осмеливаешься. Тебе кажется, что эта женщина и так много натерпелась. Если бы не она, то ты бы снова стал смертной душой. – Прости, я действительно не знаю, кто он такой, – мямлишь ты.
– Хм, а разве не Эйнштейн? Он, по идее, должен был через формулу у себя в голове доказать, что Космос прекрасен, – с сожалением говорит Сяцюань.
– Он позабыл, кем он изначально был. В этом его трагедия?
– Да. Он должен был сделать больший вклад в будущее во благо человечества. Его идеи преобразят то, как люди определяют Космос.
– И это, по всей видимости, не посадка на каждой планете целебных трав…
– Эйнштейн хочет задать новую философию времени и пространства, восстановить представления о связи между причиной, следствием, порядком и долгом. Это уже не просто медицина, сюда примешиваются политика, культура и искусство, это движение за просвещение, что еще более потрясающий процесс, чем устройство империи медицины.
Перед твоими глазами вновь возникает видение того, как пациент размахивал белыми одеждами и блевал зеленой мокротой, вынудив доктора применить