Святое дело стр. 649
сил, толкают орудие. Вчера всем взводом катили и то тяжело было, а теперь? Четверо совершенно здоровых людей лежат, изнемогая от тепла и скуки, изображая из себя героев, проливших кровь в бою. Лишь Синюков не унывал:
— Начинаю верить в загробную жизнь!
Никого не задело столь интригующее начало. Молчали, будто и в самом деле были мертвыми.
— Начинаю верить в загробную жизнь, — повторил Синюков, задетый равнодушием слушателей. — Табак выдают, обедом кормят…
— Замолчи! — неожиданно выкрикнул Джутанбаев. — Без тебя тошно!
— Товарищи надрываются, а он с шутками! — поддержал Савичев.
Внезапно Синюкова озарила идея. Вначале она показалась просто забавной, не решился высказать ее вслух, опасаясь новых упреков.
Подумав еще немного, он повеселел.
— Зачем такое? — удивился Джутанбаев, глядя, как Синюков обматывает голову полотенцем.
Синюков, посмеиваясь, нахлобучил поверх полотенца шапку и, встав на колени, застегнул на шинели ремень.
— Товарищи! — сказал торжественно и в то же время задорно. — Все, кто могут идти, — за мной, на батарею! На фронте и раненые сражались!
— Ай да Синюков! Вот это агитатор!
— Голова! — причмокнул Джутанбаев и начал быстро одеваться.
В палатке поднялся шум. «Убитые» и «раненые» заторопились к выходу.
— Погодите, — поднял руку Савичев. — Всем нельзя, «убитые» должны остаться.
Солдаты переглянулись: кого считать «убитым»? Офицер-посредник сказал: «Люди убиты и ранены».
— Оставайся, Хазиз, — мягко попросил Синюков, опустив глаза.
— Почему так? — вскипел Джутанбаев. — Почему я «убитый»? Тебе загробная жизнь нравится, ты оставайся!
— Нельзя мне, — смутился Синюков. — Я ведь агитатор. Люди идут на смерть у того, кто сам ее не сторонится. Это еще генерал Драгомиров сказал.
— Какой генерал? — переспросил Джутанбаев.
— Дра-го-миров, — раздельно произнес Синюков. — Нехорошо, нужно знать героев Отечественной войны, Хазиз.
— Драгомиров… Такой генерал не слышал. Рокоссовский знаю, Доватор знаю. Драгомиров — не знаю.
Воспользовавшись замешательством, Синюков выскользнул из палатки.
— Стой! — опомнился Джутанбаев. — Не хочу быть убитым! Сам сиди мертвый!
— Хазиз, — остановил его Савичев, — оставайся, всем нельзя. И в палатке кому-нибудь нужно печку топить. Придут товарищи, погреться негде. А Драгомиров еще при царе, в прошлом веке жил…
«Раненые» бегом устремились на сопку. Навстречу попался сержант Ваганов.
— Комсорг! — закричал Синюков с такой радостью, будто после долгой разлуки и нудного лежания в госпитале встретился с однополчанином. — Спешим на помощь!
— Отлично, — обрадовался Ваганов и сразу же повернул назад. Приказание было выполнено: лейтенант вызывал всех «легкораненых» на подмогу.
Майор Фролов и офицер-посредник, увидев странно наряженных солдат — у всех на головах белели полотенца, — нахмурились.
— Как же вы так одинаково все пострадали? Все в голову ранены? Редкий случай, — посредник покачал головой.
Синюков сообразил, что всей затее грозит провал, стянул полотенце и сунул его в карман.
— Никак нет! — задорно выкрикнул. — Не все в голову, я в другое место ранен!
— А именно?
— Сидеть нельзя, — сообщил таинственно. — Но работать можно!
Все рассмеялись, посредник махнул рукой.
— Да, а «убитые» где? — спохватился.
— Один «убитый» назначен истопником, — ответил Савичев.
…Задолго до рассвета батарея была полностью готова к стрельбе по «доту». «Противник» несколько раз бросал вверх осветительные ракеты, но, видя на Безымянной незамаскированное орудие, принимал его за подбитое прошедшей ночью. Хитрость удалась.
— Угломер тридцать ноль! — четко скомандовал лейтенант Краснов.
— Угломер тридцать ноль! — повторил сержант Ваганов.
Рябов завертел маховичок орудийной панорамы.
Каждая команда приводила в движение номера орудийного расчета. Фиалкин, не спуская глаз с