Украденное братство стр. 134
растянутой до предела вечности ему стало абсолютно явственно и с безжалостной ясностью — это смертоносное, отполированное до блеска жало летит ему прямиком, неотвратимо и точно, в незащищённый левый глаз.
Он в ужасе зажмурился, пытаясь спрятаться от неминуемого конца в темноте под своими веками, мысленно начав свой последний, отчаянный отсчёт. «Раз…» — в ушах зазвенела натянутая до предела тишина. «Два…» — он почувствовал, как холодный ветерок от оперения касается его ресниц. И ровно на счет «три» в самой глубине его сознания что-то громко, окончательно и бесповоротно щёлкнуло, словно ломается хрупкий механизм мира. Он не успел даже понять, что это был за звук, потому что его накрыла короткая, обжигающая до белизны волна невыразимой, точечной боли, пронзившая мозг насквозь. А затем — стремительное, бесконтрольное падение вниз, в бездну, где не было ни света, ни звуков, ни мыслей, только окончательная, беспросветная и всепоглощающая чернота.
* * *Подвальные помещения медсанбата, разместившегося в полуразрушенном здании бывшего сельского клуба, являли собой призрачное и во многом иллюзорное подобие чистоты и элементарного порядка в самом эпицентре всепоглощающего и абсолютно бессмысленного хаоса войны. Стены, кое-как и небрежно побелённые густой, оставляющей разводы известью, отсвечивали призрачной матовой белизной в скупом и неровном свете люминесцентных ламп, мигающих при каждом близком разрыве.
Серый, потрескавшийся бетонный пол, несмотря на регулярное и тщательное мытье, казалось, навсегда впитал в себя глубокие бурые, почти черные разводы запекшейся человеческой крови и едкий, въедливый запах антисептиков, смешанный со сладковатым душком гниющей плоти. Санитары, эти неутомимые и вечно уставшие до полусмерти демоны милосердия, вынужденные работать в нечеловеческих условиях, смогли обеспечить себе крошечное помещение.
Оно было узким, как щель, пространство, с трудом отгороженное от основного зала высокими, пыльными картонными коробками с медикаментами, стерильными бинтами и пачками перевязочного материала. Эти коробки грозили обрушиться при первой же серьёзной бомбёжке. Импровизированная, жалкая каморка служила им одновременно и складом, и местом короткого, прерывистого отдыха, и последним убежищем от непрекращающихся, душераздирающих стонов.
Возгласы страдания, доносящиеся из соседнего отсека, где на грязных матрасах и разболтанных, скрипящих раскладушках лежали в несколько рядов раненые и умирающие бойцы. Здесь они, снимая на мгновение липкие от крови перчатки, могли сделать лишь несколько глотков горячего, обжигающего губы чая.
В глубине души каждый из них отчаянно предпочитал бы сделать большой глоток крепкой, огненной горилки, способной на короткое время стереть из памяти весь накопившийся ужас будней и дать забыть о том, что ждёт их за пределами этого убогого укрытия. Их было всего трое, этих потерявших счёт дням санитаров, вынужденных по воле жестокой судьбы выполнять обязанности и опытных врачей, и расторопных фельдшеров, и терпеливых психологов.
Первый санитар был низкий и толстый, с вечно усталыми, покрасневшими глазами, в которых читалась бесконечная усталость. Другой — долговязый и нескладный, с длинными, некрасивыми, но удивительно умелыми и осторожными пальцами.
Третий санитар оказался самым молодым, с трясущимися от постоянного перенапряжения и недосыпа руками.
Опытных, дипломированных медиков на этом участке фронта, куда свозили раненых со всего участка прорыва, катастрофически не хватало. Поэтому вся невероятная тяжесть работы, вся ответственность за человеческие жизни ложилась на их, уже согнувшиеся под этой ношей, плечи.
Периодически, прерывая свой недолгий, тревожный отдых, они по очереди, с трудом