В жаре пылающих пихт стр. 24
Ружье уже много лет не чистилось, будто хозяин боялся стереть некую историю, стоящую за этим оружием.
Он вытащил из мешочка черную книжечку – миниатюрное священное писание, помещающееся на ладони, из которого с характерным звуком вырвал несколько страниц с перечеркнутыми строками.
Мой папаша, господь помилуй его душу и прими в царствие небесное! в годы гражданской войны странствовал по северным штатам с проповедями как миссионер, стараясь внушить белым, что братоубийственная война из-за черных – это могила, которую мы роем нашему брату! но, поверьте, могила сия достаточно глубока и достаточно черна для обоих братьев!
Кареглазый пошевелился, горбоносый покосился на говорившего, а наемник все разглядывал ружье, лаская его.
Мой папаша, царствие ему небесное, утверждал, что черные должны быть сжигаемы посмертно, дабы ко второму пришествию Христа и воскресению мертвых ни одному негру не осталось, из чего воскресать на этой святой земле! Пусть они останутся камнем и глиной, а белый человек войдет в царство небесное, где и определится его судьба как борца со змием. Помню, что территории нескольких штатов, по которым папаша, благослови его господь, походил в гражданскую войну и наиболее тронутые ей, он по возвращении домой вычеркнул со своей карты и назвал кровавым пятном позора на груди соединенных штатов Америки. Он ножом вырезал вычеркнутые штаты по линии границы их, как будто сорвал какую-нибудь незаслуженную медаль с мундира американского солдата и швырнул ее в огонь, во тьму, в небытие, откуда и вела свое кровавое начало это богопротивная война! Да, хорошие были времена… хорошие…
Холидей, связанный по рукам и ногам, отощавший, с хвойными иголками в паутине всклоченной окровавленной бороды, с забинтованной головой, стертыми в кровь ступнями и побитыми коленями, с давнишним шрамом под глазом, сидел недалеко от костра в жестко фиксированной веревками позе, какую принимают просмоленные мумифицированные вожди аборигенов.
Он искоса поглядывал на длиннолицего – в частности, на его ружье.
Ты веры христианской? спросил.
Длиннолицый не ответил ему.
И отец твой христианин. Ну, так ведь я тоже – мы единоверцы, ты и я, единомышленники. Ты христианин и я христианин.
Длиннолицый молчал.
Вижу, что у тебя на мешке крест вышит.
Хочешь поближе посмотреть?
Не хочу, я и отсюда вижу.
Горбоносый посмотрел на них.
Холидей плюнул в костер, вот и употреби свое ружье по назначению! прерывающимся, лающим голосом выкрикнул он, давай, если ты христианин! Вон наш враг, вон он, Сатана! Ухо мне отстрелил, гаденыш, а мог бы и тебя отправить пыль кусать! Или ты струхнул, да? Да! присмирел ягненок кроткий! чужаком сделался среди кровнородственных единоверцев? начальник твой самый настоящий краснолюб, по нему видно! эта нехристь паршивая его одурманила своей мумбой-юмбой! А ты о славу крестоносцев ноги вытираешь как о коврик бордельный! вот он, глаза раскрой! какой ты христианин, для тебя все одно, что с Христом, что с людоедом хлеб преломлять, для тебя что гроб господень – что притон разбойничий! Все одно! у тебя душа негритянская, язычник чертов!
Длиннолицый подскочил как ошпаренный.
Тут ты палку перегнул, братец.
Горбоносый поднялся – непроницаемым взглядом оловянных глаз сказал длиннолицему все, что не смогли бы выразить слова и, отряхнув со штанин пыль, опустился на место.
Длиннолицый направился к лошади, злорадно присвистывая. Из кармана седельной сумки вытащил