В жаре пылающих пихт стр. 26
решаю – когда достаточно, а когда нет. Открывай рот! С гнилыми зубами, единоверец, как с грехами – чем они черней, тем болезненнее их будет вырывать. А у тебя, поди, от твоего сквернословия ни одного зуба белого не осталось – весь рот сгнил.
Горбоносый сказал. Оставь его в покое, по-человечески прошу.
Длиннолицый сплюнул.
А если нет?
Тогда по-другому попрошу.
Это как?
Узнаешь.
Ну, если ты просишь – будь по-твоему.
Прядь волос Холидея длиннолицый аккуратно завернул в папиросную бумагу, которую вытащил из кармана куртки; потом вернулся к костру, взял ружье и, поглаживая его, пообещал, что непременно продаст волосы шаманам шайенов, которые используют их в качестве жертвоприношения своим идолам.
Следующие несколько часов тянулись вечно. Черноногий глядел в пламя, протянув к его жару ладони, будто в жесте адорации и почитания святых даров божиих. С ранней зарей они собрались в путь – но длиннолицый мерзко хохотнул и сообщил, что их мула кто-то увел, а в сторону уходит тропинка следов.
Ну, братцы, я ведь предупреждал.
Ты о чем?
Нутром чую, красные мула увели, пока ты с ним дружбу водил, и, покосившись на полукровку, наемник сплюнул.
Да этот черноногий из тебя святого духа выпугал, расхохотался маршал, тебе уже в каждом шорохе листьев краснокожие мерещатся. Того и гляди от своей веры во Христа скоро начнешь шарахаться как от черта.
Длиннолицый стиснул челюсти, играя желваками, осклабился, выдвинул подбородок и сжал кулаки, хрустя суставами.
Теперь и ты со мной в ад поиграться вздумал? Прорычал он. Дьяволу адвокатствуешь! И мою веру христианскую с навозом не смешивай, слышишь меня, подпорка ты гнилая! Вот суды и стоят, что твои сараи, без окон, без дверей, что в них продажные безбожники. И не вздумай меня перебивать, пока не договорю, слышишь! А я вот что скажу, мне с этими тварями красными, желтыми, черными, коричневыми – хоть всех их в кучу сгреби, мне с ними брататься противно, да и самому Богу они осточертели! Сам глянь, как он свой гнев вымещает на цветных…
Горбоносый равнодушно сказал. Ты у нас за всевышнего глаголешь?
За него самого! И над этой нечистью не святая троица силу имеет, уж ты поверь мне на слово. Срамные божки язычников. Их потерянное племя никакими сладостями к цивилизации не повернешь. Они грязь, плоть и дьявол. У них всякого жита на лопате перемешано! И в сердцах у них камни – и души их привязаны к ним мертвыми цепями как утопленники ко дну реки…
Длиннолицый опустил руки, продел под ремень большие пальцы и стоял, плюясь и оттопырив локти, качаясь с носок на пятки.
…и вот тебе мое слово, если я вижу индейца, то я убиваю индейца – ножом, пулей, веревкой, палкой, голыми руками или камнем, что Господь под руку положит. Меня так отец научил, служба научила, да и просто – жизнь. И ни разу локти кусать не пришлось, что усомнился в собственной правоте. Будь мы даже последние спасители на ковчеге, я этим безбожным тварям не дал бы шанса. И этому мокасину спуску не дам! вот тебе мой зарок.
Кареглазый сказал, не хочу в этом участвовать.
Горбоносый снял шляпу, пригладил волосы и спросил у наемника, ты мула спрятал?
Не