В жаре пылающих пихт стр. 84
тыкву, а потом бахвалился. Я это собственными глазами видел. Другой ее мужа застрелил, но он и сам уже покойник, а индеец ваш – с ними заодно.
Курильщик произнес. Любопытная история. Так и было?
Клянусь честью.
Угу.
Не веришь? Пусть руку потеряю – если вру. Свидетелем и жертвой был преступлений их. Ты в правило око за око, зуб за зуб, веруешь?
Курильщик кивнул. Ну, а как же.
Холидей помолчал, потом сказал. Если долг есть – то с тебя, как пить дать, взыщется. Веришь ты в такое?
Верю.
Вот и я верю. Я должен заканчивать то, что начато. Даже если оно начато не мной. И зарекся я врагам своим, что свои долги им красным цветом выплачу, и я много обид на кого затаил, и некоторые дела оставил до конца не доведенными. Потому я жду.
Чего же ждешь? И зачем ждать?
Сам не знаю… Я ведь по таким местам маломерком слонялся, где и слова такого отродясь не слышали – закон! Законы к тамошним людям неприменимы. Мой праотец только пытался мне ум-разум втолковать. Но что это дало? Ты этим лиходеям слово, а они тебе – пулю в затылок или нож в спину, пока спишь.
Таков человек.
И вот я из их среды вышел, по-другому жить не научен был. Поймали меня за мои дела в чужих краях, отдали в тамошний суд, черным по белому растолковали, что и почем, а потом выпроводили. Но, видать, кого-то такой расклад карт не удовлетворил. Скажи-ка, брат, это, по-твоему, правосудие? Кто законы составлял? Но он их написал для других. Сам по законам не жил. Да и попробовал бы.
Курильщик сочувственно покивал и, переставив ноги, слегка наклонился, чтобы произнести какие-то слова, но неожиданно в помещение под звуки ветра, взметающего морось, ворвался мальчишка с бесцветным худощавым лицом, придержал свою шляпу и, задыхаясь, пробормотал, мол, солдаты торгового форта поймали у реки раненного негра, который четыре дня назад перестрелял дюжину ковбоев и утопил Морриса Медвежьего Капкана. Курильщик дал знак братьям иезуитам сниматься с места. Младший Брат сгреб карты.
Миссионеры надели шляпы, взяли ружья и винтовки, стоящие у стола. Холидей, не задумываясь, примкнул к ним и прочему народу, который теперь оживился и многоголосой и многоликой гурьбой высыпал под сыплющуюся морось в светлеющую темноту, где на фабрике темно-фиолетового неба сходили с конвейера причудливой формы облака и заполняли дальние оконечности мерцающего горизонта.
Когда самозваные иезуиты с новоиспеченным братом вслед за толкающейся, суетящейся и бранящейся толпой прошли в форт, то увидели, что за неимением пригодного для этой цели эшафота, солдаты на пятнадцатифутовом флагштоке вздернули вымаранный кровью труп безносого старика, с синевато-черной кожей и длинными белыми волосами на пятнистом черепе; и он теперь болтался на веревке, скрестив ноги, а над ним, пикируя, кружа и взмывая ввысь, тяжеловесно кружили и хрипло восклицали чайки.
Курильщик впился пальцами в локоть Холидея и, наклонив, громко прошептал ему на ухо. Это зрелище есть пища и блаженство для народа – как дух святой для праведников. Это их кровавый хлеб. Хлеб, который они обмакивали в причастной чаше, но в чаше той – кровь Христа, а не вино. И хлеб их – это не хлеб, но он есть один