Хтонь в пальто стр. 93
поить не надо. И еще хорошо, что завтра они с Виком вместе поедут на работу, а потом будут привычно перебрасываться подушками и взаимными колкостями, но теперь без дурацкого волнения за каждое слово и каждый жест. До чего чудесная предстоит смена!
А до нее — не менее чудесная, наконец-то свободная от дурацких переживаний ночь.
Черный омут
Вик переходит дорогу, подняв воротник пальто. Здесь всегда дует ветер, и сейчас, в середине зимы, он особенно зол, а жертвовать еще и подбородком не хочется. Хватит и пальцев рук, которые вот-вот превратятся в ледышки: в перчатках, конечно же, будет не то.
Оскальзываясь на нечищеных ступенях, Вик спускается к воде. Ложится грудью на ледяные перила, переводя дух и заодно здороваясь: давно не виделись, успел соскучиться, а ты все такой же страшный и красивый. И ныряет под мост, на ходу вытаскивая сигареты.
Бывают дни, когда очень хочется курить, даже если в остальное время морщишься от запаха дыма. И не просто курить, нет — еще и в конкретном месте. Например, у мрачного, пахнущего смертью канала. Вик считает, что просто слышит его зов, настойчивую просьбу: «Покури для меня», которой невозможно сопротивляться.
И послушно идет: со всем, что касается смерти, у него свои сложные отношения, ни к чему их портить.
Под мостом темно — фонари шикают на пучки света, как на непоседливых детей: сюда не лезьте! От пляски черной воды рябит в глазах, а белый пакет на подтаявшем льду сослепу кажется детским трупом.
«Действительно, чем еще он может показаться», — усмехается Вик, прикусывая кончик сигареты, и щелкает зажигалкой.
Ветер разыгравшимся щенком терзает руки, как ни прячься. Пальцы деревенеют, пламя гаснет, не успевая лизнуть сигарету.
— Да чтоб тебя, — шипит Вик. — Надо было спички взять.
Под грохот трамваев, сотрясающий до костей, наконец удается закурить. Вик затягивается, насколько хватает дыхания, заходится в кашле и затягивается снова и снова, пока не вспоминает ясно, до рези в глотке, как это — насквозь пропитываться дымом. Самому превращаться в дым — а ему позволять примерить человеческую шкуру. Вот такой симбиоз.
«Человеческую — это ты, конечно, загнул», — шелестит то, что сидит в воде. «Это я загнул, — с ухмылкой соглашается Вик, облокачиваясь о перила. — Но тело-то человеческое, а сейчас это и важно. Суть не имеет значения». И продолжает вдыхать и выдыхать. В конце концов, для этого сюда и пришел.
Над головой продолжает грохотать, но чем дольше стоишь, тем меньше обращаешь внимание. А Вик стоит уже полторы сигареты, любуясь черной рябью, и замерзшие насмерть пальцы согреваются так, что хочется плакать от боли — и одновременно смеяться. Пляшут внутри огонь и легкость, свиваются в объятиях, теряют друг друга в поцелуе. Кажется: вспрыгни на перила, оттолкнись — и полетишь над водой, над подтаявшим льдом, над белым от беспощадного времени трупом, который маскируется под обычный пакет…
Вик никуда не прыгает. Вик тушит сигарету и усмехается уголком губ:
— Заяц по снегу бегает, никого не боится.
«Не бойся, пока можешь не бояться, — шелестит то, что сидит в воде. — Посмотрим, что будет, когда не бояться не сможешь».
— Посмотрим, — соглашается Вик. Щелкает