Журавушки стр. 109
пристал к командировочному. С ним сцепился. Всего измутузил, живого места на человеке не осталось, но Орлёнку мало показалось, и он схватился за ножик, сунул командировочному под ребра и в кусты толкнул. Там и нашли его, бедняжку.
Выездной суд был. Даже на нём Витька говорил, что никого не убивал. И рядом не был, потому что весь вечер на берегу Ветвянки просидел. Но решили по-другому, а кто же, как не он? У Витьки статей, как блох у собаки. Тем более документы и пустой кошелек во дворе нашли.
Наверное, не успел избавиться от улик. Получается, его работа. Витьке Орлёнку что курица, что человек – всё едино. Зарежет и глазом не моргнёт. Посадили. Отправили кедры окучивать, как говорили в деревне…
Дядька Ефим только чертыхался, когда узнал про Витьку. Он видел его на берегу Ветвянки, когда к Марийке приходил. Не стал подходить. Видел, как Орленок купался, на берегу лежал. Лишь к вечеру ушел. Ну не мог он подраться с командировочным. Никак не мог, а его забрали. И снова Ефим зачертыхался.
Бабка Матрёна не дождалась внука. Да и какой внук, если почти сыном стал на старости лет. Единственная дочка умерла, оставив Витьку, и больше никого из родни не осталось. Взяла мальчонку, лишь бы в детдом не попал, а потом привязалась к нему.
Пусть шебутной и неугомонный, пусть по лагерям мотается, но это же родная кровинка. Нельзя от родного человека отказываться, нельзя! Бабка Матрёна в одночасье померла. Вечером, как обычно, вышла ко двору. Всё сидела, Витьку вспоминала. Всё о маленьких радостях рассказывала. Вроде бы пустяки, а душа радуется. Говорит, а сама смеётся, и лицо светлое становится и доброе, а сама исподтишка слезу вытирает. Соскучилась по нему. Не верила, что он жизни лишил человека.
Украсть – да, подраться – да, а вот зарезать – этого не сделает. Душой чуяла, не его работа. До последней минутки не верила. И соседи шептались, что это не Витька пырнул командировочного, а местная шантрапа подкараулила, но попробуй, докажи. Не пойман – не вор, как говорят. И бабка Матрёна себя извела.
И в тот вечер сидела, разговаривала с соседками, всё Витьку жалела, как один станет жить, когда она преставится, тюрьма – это не дело. Нужно прибиваться к нормальной жизни. Всё плакала, а потом охнула, побледнела и ткнулась в забор. Замолчала. Соседки бросились к ней, затормошили, а она не дышит. Померла. Так и схоронили возле Витькиной матери да её орла. Так и лежат они рядышком…
– Бабоньки, что скажу… – В магазин заглянула Шурка Апраксина, первая сплетница на деревне. – Поднялась, чтобы выгнать свою Зорьку в стадо. Мимо Матрёниной избы иду, глядь, кто-то в окне мелькнул. Я подкралась, в щелку заглянула, а там… – она замолчала, сделав большую паузу, и, округлив глаза, зашептала, оглядываясь на дверь. – А там чернявый мужик стоит посреди горницы, сам почти что голышом, только трусы на нём и ничего более, и весь синий-пресиний. Прям, картинная галерея, как в городе. Не иначе, какой-нибудь заключённый сбежал и здесь спрятался. Увидел, что изба пустая, вот и пришипился, чтобы его никто не приметил. Отлежится, в другую одёжку переоденется, и снова в бега подастся. Я нутром чую! – она гордо осмотрела