Журавушки стр. 112
Закурил, прислушиваясь к вечерним звукам.
У соседей зажелтело окно. Видать, кто-то зашёл в горницу. Потом вспыхнула лампа над входом, тускло освещая двор, и на крыльце появился тёмный силуэт. Наверное, в сарай или в баню пошли. Орлёнок пригнулся, чтобы его не заметили. И тут же чертыхнулся. Домой вернулся, а сам не хочет, чтобы его видели. Дождался, когда затихли шаги, и уселся на скрипучее крыльцо. Уселся, и закрутились бесконечные мысли в голове…
Как-то раньше не задумывался про эту жизнь. Делал, что хотел. Брал, что хотел. А сажали, так не расстраивался. Везде люди, и в тюрьме – тоже. Многое повидал, пока был за решёткой. И всегда оставался человеком. Так научили ещё с малолетки, когда он первый раз загремел за колючую проволоку. Жестокая школа – эта малолетка, но учителя хорошие попались.
Научили, чтобы при любых обстоятельствах нужно оставаться человеком. И он, что бы ни случалось, оставался. Потому что знал, если сорвётся, если не удержит себя в руках, значит, будет плохо всем, а в первую очередь – ему. Ну, а то, что, вернувшись, он начинал отмечать освобождение, так каждый через это проходил.
Свобода… К ней стремишься за колючей проволокой, а выйдешь на волю и теряешься, потому что перед тобой другая жизнь идёт и люди не такие, какие раньше были. И поэтому не знаешь, что делать, чем заняться. Не знаешь, кому нужен, да и нужен ли вообще…
И здесь-то начинаешь пить. От растерянности, что попадаешь в знакомо-незнакомый мир, о котором мечтал, но в то же время от которого отвыкаешь за долгие годы отсидки. И теряешься. И поэтому недалеко тот порог, через который переступить легче лёгкого, и снова для тебя весь мир сузится до размеров камеры или зоны. И не каждый сможет выжить в этом свободном мире, где потеряться проще простого, да и сгинуть легче лёгкого. И Витька Орлёнок вернулся и не знал, что его ждёт на свободе…
Светало, когда он поднялся. Подхватил сумку и, потоптавшись, всё же открыл дверь и шагнул во тьму. У родины много запахов, но самые лучшие – в доме. И сразу потянуло сыростью, но в то же время сквозь неё пробились запахи чеснока и лука, едва уловимые запахи разноцветья: душица и смородина, иван-чай и берёзовый лист, и ещё чем-то пахнуло, вроде знакомым, но в то же время уже подзабытым.
Витька Орлёнок стоял в темноте и вдыхал. И казалось, надышаться не мог, а потом шагнул и уткнулся лицом в фуфайку – её, многострадальную, ни с чем не спутаешь, а рядом жестяно громыхнул брезентовый плащ и ещё какая-то раздергайка. И под ногами ворох всякой обуви: стоптанные сапоги и ботинки, а вот обрезанные валенки – топтыши – это от бабы Матрёны остались, мягко шлёпнули галоши и ещё что-то… Да разве всё упомнишь, что было в прошлом и чего так не хватало в настоящем, а что его ждёт в будущем – он не знал…
Он сидел в горнице. Поставил на стол бутылку, рядом стакан с водкой, к которому не притронулся. Сидел, поглядывая по сторонам, а сам думал. Вспоминал прошлую жизнь. Да и какую жизнь, если её, можно сказать, и не было вовсе. Не увидел её –