Журавушки стр. 113
эту свободную жизнь, мотаясь по тюрьмам и лагерям. Как-то мимо прошла, промелькнула, а оглянулся, и вспомнить нечего.
Хотя… Хотя он вспоминал Таньку Рощину. Никому про неё не рассказывал и себе не хотел признаться, а вот что-то в ней было такое, от чего сердце начинало бухать в груди, того и гляди, выскочит. Витька поморщился и растёр грудь. Танька гордая и неприступная, а поэтому такая желанная. Конечно, были у него другие девки и бабы, и с заочницами переписывался. Правда, все они одноночки и не более того. Некоторые бабы хотели, чтобы с ними остался, а он не мог себя пересилить. А может, и в мыслях не было, чтобы связать себя по рукам и ногам.
Знал, что в этой свободной жизни он всего лишь случайный попутчик – это более правильно будет. Не успевал рассмотреть свободную жизнь, не успевал к ней привыкнуть, а уже опять возвращался в более привычные для него места, где он знал многих и его многие знали.
Но часто слышал, что некоторые из тех, у кого были большие сроки или за плечами несколько командировок, освобождаясь, не оседали в городах, а уезжали поближе к природе, а ещё были такие, кто забирался в самую глухомань и там оставались отшельничать: в одиночестве, в тишине, в безлюдье – в природе.
Скорее всего, именно этого не хватало за колючей проволокой, где душа радуется каждой травинке и тёплому солнечному лучу, муравью, что ползёт по земле, и каждому голубю, пролетевшему над головой. И казалось, что он – этот голубь и есть сама свобода.
Голуби летят над нашей зоной,
Голубям преграды нигде нет,
Как бы мне хотелось с голубями
На родную землю улететь.
Витька не заметил, как запел. Тихо запел, для себя одного. А потом опять задумался. Ох, ты, волюшка моя, воля! Как же ты ночами снилась. Как же хотелось на свободу, а в то же время страшился её.
А в последние годы домой потянуло, раньше такого с ним не случалось. Для него домом была бескрайняя страна и знакомые, кто принял бы его, накормил и напоил, а дальше уж, что бог на душу положит. Стал деревню вспоминать. Странно это было и непривычно. Бабку Матрёну вспоминал с вечно хмурым лицом, её руки с распухшими суставами и единственную обувь – обрезанные валенки – топтыши, в каких она шлёндала как по дому, так и по улице.
И природу вспоминал – это ещё больше его удивляло. Никогда не обращал на неё внимания. Речка – она и есть речка. И лес за деревней, что шагнёшь два шага и заблудишься. Холмы вокруг Васильевки. Большие холмы, травой и ковылём заросшие, а еще березками белыми, что повзбегали на вершину. Луга в хмельном разноцветье. А черёмухи столько, что казалось, облака над деревней собирались. И дух, от которого голова кругом идёт. И это всё стало приходить к нему ночами. Душу бередило. И он ворочался до утра, вспоминая родную Васильевку и всё, что связано с ней…
И, вернувшись, Витька Орлёнок долго просидел на холме. Он слушал вечернюю деревню, звуки, что доносило ветром, а там протарахтел трактор и затих вдали, порыв ветра донёс полынную горечь, терпко пахнуло влажной землёй, зашуршала трава, и зашелестела