Журавушки стр. 114
листва на берёзках.
Он сидел и не мог наслушаться. Смотрел вокруг и не мог насмотреться. Хотелось вскочить, раскинуть руки, разбежаться и закричать, как в детстве бывало, и взлететь над деревней, над холмами, над землей…
А раньше, когда освобождался, такого за ним не водилось. Или просто не видел этого – он не знал. А потом, во время последней отсидки, ему сказал один старый сиделец, который уж на ладан дышал, что придёт время, и его потянет на волю. Так потянет, что он будет дни и ночи считать, каждую минутку и секунду, чтобы выйти на свободу, и перед ним откроются дали дальние, аж дух захватывает, и он будет радоваться каждой травинке, каждому кусточку и птичке, что на ветке сидит.
Но для этого нужно время, чтобы понять свою душу и принять решение. Постепенно подходишь к этим порогам. Пороги жизни, как назвал старик. Что бы ни случилось, нужно остаться человеком – это главный порог в жизни.
Витька поднялся. В предутренних сумерках подошёл к фотографиям, висевшим на стене. Как-то раньше не обращал на них внимания. Ну, висят у бабки Матрёны, и пусть висят – хлеба не просят, а сейчас потянуло к ним.
Он стоял и смотрел. Вот бабка Матрёна ещё молодая. А это дед Назар, которого Витька не видел, но знал по рассказам бабки. Она говорила, недолго пожили. Дед Назар с войны вернулся. Болел. Весь израненный был, живого места не найти. Дочка родилась – Витькина мать. Понянчиться не успел, как умер. Осколок сдвинулся и всё – нет человека.
А вот две фотографии – это мать на них. На одной ещё в школе фотографировали, а на другой постарше. В газету снимали, как Витька помнил. Она стояла возле правления: нахмуренная и напряжённая, готовая заплакать. Так и вышла на снимке. А рядом с матерью портрет Сталина, вырезанный из газеты. Видать, и правда, что Витькин отец похож был на него.
Много лет прошло, как матери не стало, и Витька стал забывать её.
И получается, что прошлого-то не было вовсе, так, одни обрывки воспоминаний – и всё на этом. Но всё равно – что-то да остаётся.
Он частенько вспоминал, как с бабкой Матрёной картошку сажал. То в одну ямку сразу две штуки бросит, то вообще мимо пройдёт, а сам ногой старается засыпать, чтобы бабка Матрёна не заметила, а она заметила, сломила ветку и навжикала ему. Нет, не больно, а смешно было. Она лупит, а он смеётся. Она ещё сильнее вжикает, а он громче заливается. Так и отпустила его.
Посидела, посмотрела на него и тоже затряслась в мелком смешке, лишь морщинки разбежались возле глаз. Так и сажали картошку, то смеясь, то ругаясь, то снова закатывались.
А в конце огорода, когда всё посадили, бабка Матрёна напекла картоху. Ух, до чего вкусная была! До сих пор вкус помнит. Но самое интересное, что в тот год картошки уродилось – уйма, как никогда, сказала бабка Матрёна. Наверное, смех подействовал…
Витька Орлёнок вздохнул. Н-да… Это было давно, а сейчас вернулся в родную Васильевку и растерялся. Нет, скорее всего, отвык за долгие годы от этой жизни. Ночами снилась деревня, а приехал – и места себе не может найти.