Журавушки стр. 121
радовался, словно старого знакомца встретил…
– Ну что ты колобродишь всю ночь? – заворчала Валентина, когда он на костылях пошлепал на кухню. – Накурил, хоть топор вешай! Дождешься, врачу пожалуюсь. Они давно на тебя зуб точат. Пусть тебя в больницу определят. Там не забалуешь!
И принялась ворчать…
– Я на две жизни вперед належался в госпиталях, – буркнул он и скрылся на кухне. – Сама знаешь, что не усну, что зазря ворчать. А ты поспи еще чуток, пока время есть.
Семен чай вскипятил. Горка хлеба. Масло в масленке на столе. Крупно накромсал плавленый сырок. Второй покрутил, но раздумал и сунул в холодильник. Пара яиц в ковшике. Карамельки в вазочке, а рядом несколько печенюшек. Оглянулся. Тишина в квартире. Протяжно закашлял. И снова прислушался к скрипу кровати. Кашель, как знак, что пора завтракать.
Приглаживая влажные, подернутые сединой волосы, на кухне появилась Валентина. Зевнула. Не выспалась из-за него. Хотя это «не выспалось» может повторяться чуть ли не каждый день. Посмотрит фильм или послушает песни военных лет и все – опять в атаку пойдет во сне или дружки проведают. И снова услышит артподготовку, и будет перед глазами переправа и тот самый бой за нее. И опять закружатся перед ним дружки-журавушки или будут стоять и смотреть на него – мертвые рядом с живым. У него сединой, словно пеплом подернуло волоса, а они все такие же молодые, и даже Петрович, который был старше их на десяток лет, сейчас тоже молоденький, но серьезный – страсть!
– Что хмурной, Семен? – вскинула на него глаза Валентина и принялась намазывать хлеб маслом, потом взглянула на сыр. – Ну и накромсал! Ты бы сразу на две половинки разрезал и не мучился. Все равно жевать.
Сказала и засмеялась.
– Сегодня же дата, как погибли ребятки. Помянуть бы, да не с кем, – вздохнул Семен. – Сейчас схожу на набережную в парк. Посижу возле памятника, где всех похоронили в общей могиле, кто погиб за переправу в те страшные дни. Постою возле имен, что выбиты на плитах. С каждым поздороваюсь и поговорю. Там и мое имя могло быть, но я живой, а они в сырой земле. Глядишь, еще какой-нибудь ветеран подойдет. Ну, ежели подойдет… Тогда своих повспоминаем, хотя я и так не забываю, и они душу тревожат всякий раз. Наши фронтовые выпьем и разойдемся в разные стороны. А получится ли встретиться на следующий год – неизвестно. Каждый год уходят солдаты в свой последний бой. И ложатся в сырую землю, чтобы журавушками подняться в синь небесную, – он помолчал, потом вскинулся. – Ты купила цветы?
С грохотом упал костыль, когда он развернулся к жене. Склонился и снова приставил к стене.
– Я тюльпаны взяла, – сказала она. – К бабке Фене заглянула. В магазинах хоть шаром покати. Не то что астры, даже каллы разобрали. Пришлось к бабке Фене заходить. Она цветами торгует. Взяла две парочки. А куда больше-то? И этих хватит, чтобы помянуть. К памятнику положишь да возле списка погибших. Ты, Семен, кушай. Не сиди сиднем. Пока проходишь, уж давно обед пролетит. Кушай…
И она принялась завтракать.
– Не хочется кушать, – нахмурился он и незаметно принялся потирать грудь, но заметив, что жена смотрит, сказал: – И болит всё. К непогоде, что ли? Раны