Журавушки стр. 67
из детского дома. Худющие, кожа да кости! И они вместе с Варварой Шаргуновой, с женой Леонтия Шаргунова, взялись помогать детдому. И все про ребят писала. Душа изболелась смотреть на них. От себя отрывала и несла им, лишь бы лишней крохой помочь. Жалела ребятишек.
И часто писала, что скучает. Что ждет его домой. Много всего было в письмах. Иногда прижмет украдкой листок, и кажется, что пахнуло Марийкиными волосами, ромашками полевыми, какие она любила. А еще чудилась деревня Васильевка, которая ему ночами снилась, а еще снился родной дом и Марийка на крыльце. Сидит, укутавшись в шаль, и смотрит на дорогу, а потом как вскочит, как побежит навстречу. Он хочет подхватить ее, а она сквозь расставленные руки проскользнет и журавушкой в синь небесную взлетает – и разносится над округой печальное курлыканье. И так было в последнее время, когда письма перестали приходить. Он грешил на почту. Там завалялось. Здесь потеряли. Всякое в жизни бывает.
И надеялся, вернется домой, а она правда сидит на крыльце и смотрит на него, а потом скинет шаль и к нему помчится. Обнимет ее, прижмет, и долго-долго будут стоять и молчать. Наконец-то соединятся две половинки души. Это Марийка так говорила, что муж и жена – это две светлые половинки души, и если они любят друг друга, обязательно соединятся. И они станут единым целым…
Вот она, Васильевка. Замолотил по кабине. Не дожидаясь, спрыгнул на повороте. Махнул вслед шоферу и заторопился напрямки. Бежит, а сам высматривает родной дом. Разрослись кусты, и не заметишь. Ага, вон крыша мелькнула!
Ефим не стал по улице идти. Долго. И каждый встречный будет останавливать его, расспрашивать про своих и радоваться вместе с ним, что живым вернулся домой. Он хотел все разговоры и радости оставить на «потом». И торопился по задам огородов. Взбежал по меже к дому.
Распахнул калитку, которая вела на огород. Зашел на двор. Тишина. Не видно Марийки на крыльце. И почему-то дом на запоре, даже ставни закрыты. Уж не отправили ее куда-нибудь? Сунулся домой. И не понял. Прислонился к косяку, осматривая горницу. Завешенное зеркало, огарыши свечей. Иконка, которую Марийка всегда прятала, а тут на самом виду лежит. И что-то еще в воздухе, а что – не мог понять. И заныла душа, предчувствуя беду, заплакала…
– С приездом, Ефим, – распахнулась дверь, и в проеме появился сосед, Антип Боровиков, в гимнастерке, планки на груди и нашивка о тяжелом ранении. Он не стал проходить. Взглянул исподлобья и сказал. – С возвращением, солдат! Видел, как домой торопился. Моя жинка увязалась со мной, но я решил один зайти. Не бабье это дело. Ни к чему лишние слезы. К Марийке торопился, да? – он снова взглянул, долго молчал и не сказал, а выдохнул: – Держись, солдат. Крепись, Ефим. Нет твоей Марийки…
– А где она? – закрутил головой Ефим. – В детдом побежала или на работе?
И снова осмотрелся.
– Нет больше твоей Марийки, – опять повторил сосед – медленно и тяжело, и слова как камни на душу ложились, все сильнее придавливая к земле. – Мы писали тебе, но, видать, письмо затерялось. Погибла она. Утопла перед самой победой. По весне, накануне ледохода, мальчишки детдомовские решили на фронт сбежать, чтобы Гитлера поймать