Журавушки стр. 68
в Берлине, как они говорили, и провалились под лед. А Марийка по берегу шла. Услыхала крики. Кинулась к ним. Добралась по льду. Спасла ребятишек, а сама не успела отползти. Лед обломался. И ушла под воду, чтобы журавушкой подняться в синь небесную. Видать, силы не было выбраться. Хотя откуда у нее сила возьмется, если последний кусок хлеба делила с ребятишками. Махнула рукой и… и больше ее не видели. Лишь еще один журавушка закружился над деревней. Мужики весь день искали. А наутро начался ледоход. В общем, даже похоронить не смогли. Не нашли Марийку. Крест на берегу поставили – и всё на этом…
И сосед замолчал. Нахмурился, смотрел на Ефима и молчал.
И Ефим молчал. В лице изменился. Взглянул на соседа, словно огнем полыхнул. И вышел. Направился в детдом, который еще стоял в деревне. Сам не знал, для чего туда пошел. Наверное, хотел в глаза тех ребятишек посмотреть, из-за которых Марийка утонула.
Зашел. Остановился в дверях и ничего не мог сказать, когда посмотрел на худых ребят, а еще наткнулся на взгляды. Такие же взгляды были у детей, когда они отступали, и смотрели, словно в душу каждого солдата хотели заглянуть. И заглядывали. И хотелось завыть от этих взглядов.
И сейчас взгляды ребятишек, которые стояли перед ним и молча смотрели на него, душу выворачивали. Так обжигали, дыхнуть невозможно было. И Ефим не выдержал. С силой растер грудь, развернулся и молча направился к речке Ветвянке. Что-то вслед крикнула Варвара, жена Леонтия Шаргунова, он не остановился. Он шел к реке, чтобы встретиться со своей Марийкой…
До ночи просидел Ефим на берегу. Смотрел на воду и видел лицо ее – Марийки, которая смотрела на него и взгляд не отводила, а в глазах словно укор, что же ты, солдатик долгожданный, поздно вернулся. Почему же ты, Ефимушка, не спас меня, а теперь могилой моей стала речка. И казалось, где-то в вышине раздается печальное курлыканье журавля, что кружил над деревней, над речкой Ветвянкой и над ним – Ефимом.
И оправдывался Ефим. Говорил, что не успел, что война закончилась и он мчался сюда. И все спрашивал, как жить ему? Что делать одному, но стояла тишина. И Ефим не удержался. Завыл словно зверь раненый. Рванул гимнастерку – пуговицы в разные стороны. Обнял крест, словно Марийку обнимал, да крест холодный, и опять застонал он – протяжно, больно и тоскливо. Как жить, Марийка? Тишина…
Так Ефим остался один. Все на крыльце сидел. А как встретится с фронтовиками, они отвлекают, разговоры разговаривают, пытаются развеселить, а он и так был хмурым, а теперь вовсе замкнулся. Лицо словно маска стала. Ни улыбок, ни радости – ничего. Посидит с мужиками. Выпьет рюмашку-другую, а то стакан махнет и не поморщится. И уходил.
Домой не хотелось идти. И в детдом не мог зайти. Не мог смотреть в глаза детишек. Подойдет, постоит, оставит на крыльце немного припасов и уходит.
Жители зашептались, когда по деревне прошел слух, будто бригадир Николай пропал без вести на фронте. Многие радовались, что этот сволочуга не вернется домой. Много всего натворил, видать, Боженька наказал его за слезы людские. И обрадовались, когда бумага на него пришла, но все же