Библиотека

Берсерка стр. 15

Размер шрифта
-
+
Тема

происходит?!

Торвейг обернулась, растрепанная, красная. На рубашке проступила кровь: берсерка рассадила плечо, когда ломилась в кузницу. Внезапно дверь распахнулась. Торгрим спокойно шагнул через порог, держа в руках одежду Торвейг.

– Ты унизил меня, – прошипела девушка. – Ты украл мою одежду с берега! Трус!!!

Молодой кузнец слушал ее, склонив голову к левому плечу. Непохоже было, что он боится. Синие, почти как у самой Торвейг, глаза были грустными.

– Я не делал того, в чем ты меня обвиняешь, и готов в этом поклясться. И если бы ты была мужчиной, я вызвал бы тебя на поединок.

– Но-но, – проворчал Олаф, очень довольный, что на этот раз обошлось без ран, – ты, парень, полегче…

Рансу вовремя заметила, как у Торвейг стекленеет взгляд, как бешено раздуваются побледневшие ноздри. Она вцепилась в подругу, обхватила ее за плечи, изо всех сил сжала руки… Помогло. Торвейг осталась стоять, где стояла, Рансу даже через мокрую ткань чувствовала, какая горячая у нее кожа, будто из самого нутра поднимается пламя.

– Нет, Торвейг, нет! Смотри на меня!

Торвейг встряхнулась, как мокрое животное, но послушалась, опустила глаза.

– Я нашел твою одежду у двери, Торвейг, – негромко сказал Торгрим. – Я не воровал ее. Я… у меня… мой отец умер этой ночью.

Берсерка молча взяла свою одежду, недоуменно потрогала разбитое плечо и пошла восвояси. Торгрим скрылся в кузнице, а Рансу присела на порог – ее не держали ноги. Обошлось. Пока что обошлось. Приглядевшись, финка заметила на пороге мелкую жемчужину с обрывком красной нитки. Она сама показывала девушкам хитрый двойной узел, которым следовало крепить речной жемчуг, если желаешь, к примеру, расшить плащ. Рансу морщила лоб, пытаясь вспомнить, не видела ли она на ком красного плаща с жемчужным узором. Видела, определенно видела… Да, точно. На госпоже Гуннхильд. Ну да это ничего не значит. Совсем ничего.

Торгрим устроил своему отцу погребальный костер на морском берегу, ведь Эгиль в свое время плавал по морю. Да и вообще любил, бывало, побродить по берегу, слушая резкие крики чаек, вглядываясь в синюю даль. Вроде не жалел, что сменил воинскую долю на кузнечное ремесло, опять же, какой из одноногого воин… А может, и жалел, только никогда не говорил об этом. Как бы то ни было, Торгрим весь день рубил деревья, колол дрова и носил их на берег. Теперь он остался один в этом мире, нет за спиной могучего рода (да и не было никогда), вообще никого нет. Только боги.

Пока был жив Эгиль-кузнец, сын спрашивал его только о матери – какой она была, юная пленница из далекой Гардарики. Мэйла, Мэйлава, красавица с длинной косой и огромными испуганными глазами, которую кузнец выкупил на торгу в Бирке и взял за себя. Честь по чести взял, назвал женой. Нелюдимый кузнец чуть ли не впервые в жизни позвал гостей – на свадьбу. И был Эгиль, кажется, счастлив – два года, пока Мэйла не умерла студеной зимой. Кашляла, таяла, словно свечка, а как-то раз не проснулась на плач полуторагодовалого сынишки.

Нет бы ему, дураку, вызнать, какого они роду-племени, где Эгиль родился и как оказался в Винтерхейме… Вот и живи теперь сиротой, родства не знающим и не помнящим!

За спиной прошуршали легкие шаги, кузнец оглянулся. Красавица Мерет, гордая дочь Сигвата, стояла на берегу

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.