Берсерка стр. 16
с охапкой хвороста. Нежные руки Мерет наверняка впервые собирали в лесу ветки. Торгрим с усилием проглотил подступивший к горлу комок.
Проводить старого кузнеца пришли все. Хоть и дружбы он ни с кем не водил, Эгиля любили. Старые хирдманны Рагнара с ним из одного котла ели в походах, за одним веслом сидели. Ярко пылало пламя, трещали дрова, дым ровным столбом поднимался в низкое серое небо. Торгрим стоял так близко, что жар опалил ему брови и ресницы. Силье утирала глаза, Гуннхильд вздыхала. Вспоминала, как в детстве Торвейг все свободное время проводила в кузнице и как она сама была недовольна дочерью. Да хоть бы она насовсем в той кузнице поселилась, все лучше, чем берсеркой быть и в бой рваться. «А сама-то? – шепнул внутренний голос. – Сама, почитай, несколько лет по морям бегала». – «Бегала, – мысленно согласилась Гуннхильд. – Только все оттого, что хотела к Рагнару быть ближе. И еще чтобы замуж за немилого не идти. Вообще ни за кого не идти». Гуннхильд вспомнила, как впервые увидела Рагнара на торгу в Бирке, куда ее привез отец потешить. Увидела молодого викинга с глазами неистовой синевы – и пропала Гуннхильд, дочь Торварда. Вызнав про Рагнара все что можно, Гуннхильд влюбилась еще сильнее. А когда отец запретил ей даже думать о безвестном воине, любовь Гуннхильд превратилась в одержимость. И длилась шесть долгих лет, отчаянная и безнадежная. А потом было великое счастье. Хотя почему – было? Есть. И еще два славных сына. И Торвейг. Берсерка. Вон, стоит с краю, в одной шерстяной рубашке, изрядно вылинявшей, рыжие волосы по ветру. За правым плечом – неразлучная финка, мерзнет, завернулась в подбитый мехом плащ. Как всегда, при виде Рансу Гуннхильд нахмурилась. Не любила она финку и не могла понять, почему вдруг Торвейг так сблизилась с пленницей. И еще не могла забыть, что берсеркой Торвейг стала, когда Рансу появилась у них во дворе. Может, колдовство? Гуннхильд слышала песню о дочери конунга, порченной злым чародейством: днем она была красавицей, а ночью превращалась в чудовище с головой жабы. Женщина потрясла головой, отгоняя жутковатое видение, потом снова взглянула на дочь. Силье с Гуннхильд сами отобрали и отрядили трех толковых девок, чтобы те ни днем ни ночью глаз с Торвейг и Рансу не спускали. Доглядчицы старались, но ничего интересного не видели: Торвейг бросает топор, Торвейг бьется на бревне, Торвейг ушла на охоту с хирдманнами Рагнара, Рансу вышивает, Рансу ткет, вот ушли в лес, вот Рансу стирает с другими девушками…
А еще Гуннхильд казалось, что маленькая финка знает про нее нечто такое, чего она сама не знает. Бросит взгляд – и будто прозревает душу Гуннхильд до самого донышка. Сталкивались они, понятно, нечасто, а с глазу на глаз и вовсе раз единый.
Случилось это, когда Гуннхильд впервые увидела дочь простоволосой и растрепанной. Властный окрик матери Торвейг пропустила мимо ушей и скрылась в конюшне. Тогда хозяйка Винтерхейма взялась за Рансу. Финка спокойно смотрела на разгневанную госпожу, глаз не прятала. Ответила, что да, так, мол, и так, теперь у Торвейг все по-другому будет. Потому как она берсерка и стоят за ней могучие боги. Тор-громовик, к примеру, стоит. Не зря же ей такое имя дали: Торвейг, посвященная Тору. Торвейг будет сражаться, а она, Рансу, ее хранить (здесь