Берсерка стр. 224
тоже делаю что хочу!
Мерет обидно усмехнулась:
– Да, отец. Только над твоей волей есть чужая воля. Конунга. А над волей конунга, я слышала, стоит его новый бог.
– С Рунольвом не так? – Разговор все меньше нравился Сигвату.
– Не так. – Мерет отбросила за спину пушистые косы. – Рунольв не верит в богов и не служит им, не надеется ни на чью помощь. Ему никто не нужен – и потому мой брат сильнее всех.
– Я ввел его в род. – Ярл почувствовал себя уязвленным.
– Разве без этого, – на щеках Мерет заиграли ямочки, – Рунольв не был бы Рунольвом? О нет, отец!
– Где он, твой Рунольв, сейчас? – Сигват даже не пытался скрыть досаду.
– Он вернется, – убежденно сказала Мерет и прижала руки к груди. – Он всегда возвращается.
Буслай люто запретил своим воинам рассказывать о том, что увидели в яме, но слухи все равно просочились, таковы уж новгородцы. Воевода отправился в Ракому к князю, но поговорить смог только с Будым: Ярослав принимал свейских послов. Боярин вытаращил глаза, узнав о злодейском замысле, перекрестился и выразил надежду, что лиходеям не удастся скрыться.
– Каким таким лиходеям? – хмуро вопросил воевода. – Живьем никого не взяли, а мертвецы нам с тобой ничего не расскажут. И снова урмане, Будый. Все, кого мои молодцы там положили. Хитро было придумано, ничего не скажешь: харчевня за городскими стенами на широком тракте. Приезжает гость, его кормят и поят, провожают с поклонами да улыбками. А по особым дням, видать, приезжают иные гости, да не ради сытной еды и хмельного питья: будто вороны слетаются, почуяв свежую кровь.
– Харчевню тоже урмане держали?
Воевода пожал плечами:
– Все никак не можешь позабыть свою обиду, Радомир?
– Обида – это когда один другому разбавленное молоко продал. У меня не обида.
Будый повесил голову, скорбно завздыхал, затряс морщинистыми щеками. А потом хитро сощурился:
– А верно бают, воевода, что у тебя сынок объявился? Богатырь, говорят, косая сажень в плечах?
– Всякое болтают, – нехотя сказал Радомир. Вот, даже в Ракому докатилась новость.
Рагнар Рагнарссон, бывший некогда ярлом Винтерхейма, сидел за широким столом в доме своей дочери. После бани Торвейг сама подстригла отцу волосы и бороду, принесла чистую одежду. Рагнар гладил ладонью добрую тканину, и последние полгода казались ему дурным сном. Только вот открыть глаза, чтобы наваждение развеялось, ярл не мог.
Торвейг, конечно, сразу спросила о главном. О том, что болело и рвалось у самого Рагнарова сердца, причиняя ему самую страшную боль. Куда там выколотым глазам.
– Что с матушкой?
Ровным голосом он поведал, как увидел Гуннхильд во дворе Сигвата, как ярл сказал, что сделает ее своей наложницей. Сразу же, как Гуннхильд опростается – родит ребенка. Тот подрастет и станет трэлем Сигвата. Будет делать самую черную и грязную работу, спать в свинарнике и питаться объедками. Такую судьбу уготовил Сигват сыну своего врага.
Торвейг в ярости сжала кулаки. Рансу сидела с отсутствующим видом, закрыв глаза. Из-под век по смуглым щекам покатились слезы, финка утерла их ладонью. Больше в горнице никого не было.
Торгрим-кузнец сидел на крыльце. Он тоже напарился в жарко натопленной бане, смыл кровь и усталость. Эрна выстирала и зашила его одежду, постелила постель. Торгрима клонило в сон, он потер лоб. Завтра он пойдет к ярлу Радомейлу, своему отцу. Но допрежь того поговорит с Торвейг.