Берсерка стр. 234
моргнул.
– Какого такого боярина?
– Сигвата вроде, гостя торгового. Дочь его здесь была, в ноги падала. Тоже справедливости просила.
– Что ж, поговорим о Сигвате, княже. – У Радомира враз полегчало на душе. – Слушай…
Он поведал о том, как Торвейг оказалась в плену. Как ее принуждали драться в бойцовой яме. Поведал о выловленных в Волхове телах.
Ярослав несколько раз недоверчиво хмурил брови.
– Девка о том же толковала. Только твердила, что ее отец и знать не знал про то, что творится в ямах. Хотел, говорит, пятнистого зверя заморского торговать. А тут твои молодцы налетели. Ну, купчина испугался да решил убраться из города. А вы его в поруб, как татя.
– Тать и есть. – Радомир стоял на своем. – Медведица говорит, он ее дом разорил. Полонил отца с матерью.
– А дочь Сигвата говорит, что Медведица братоубийца и вне закона. И весь их род ненавидит люто. Кому верить?
– Ты уж, княже, сам решай, кому верить. Видит Бог, мне не за что любить урман. Но Торвейг, которую мы зовем Медведицей, верно служит тебе.
– Вот тебе мое слово, воевода. Будет суд. А допрежь того боярина выпускай. Облыжно винить его негоже.
Радомир склонил голову. Пусть так. За Сигватом и его двором будут следить день и ночь, не вывернется.
– А с Эймундом что? Его урмане этой ночью как с цепи сорвались.
– Тебе дай только палец… – Князь снова нахмурился. – Будто не помнишь про батюшку моего?
Радомир помнил, конечно. И про себя полагал, что ссориться со стольным Киевом новгородскому князю не след. А уж сходиться в чистом поле на рать с родным отцом и вовсе срам. Радомир сам почти всю жизнь служил Владимиру Святославичу и знал силу киевской дружины. Тут урмане не спасут, хотя, стоит признать, бьются они крепко.
– Ступай, воевода. – Ярослав отвернулся к окну.
– Князь Владимир не поступил бы так. – Радомир знал, что напарывается. – Люди видели от него заступу.
– Ступай, – повторил князь.
Сигвата выпустили, предварительно растолковав, чтобы из города ни ногой. Вздумает бежать – значит, точно виновен. Красавица Мерет, плача от радости, обнимала отца. Ни дать ни взять из похода вернулся.
Город успокоился, урмане тоже притихли. Если у Эймунда хватит наглости требовать виру за своих убитых, Радомир уж найдет, что ответить. Он отправил отрока на двор к Торвейг, узнать, что с сыном. Медведица ответила, мол, не объявлялся. Буслай тоже разводил руками: как в воду канул.
Вечером на княжеский двор примчался запыхавшийся гонец с вестью от сестры Ярослава Предславы. А наутро в вольном граде Новгороде скорбно звонили колокола: Владимир Святославич, стольный князь киевский, умер. Лег почивать и не проснулся.
Кетиль Книжник охотиться не любил, но втайне этого стеснялся. Мужчине и воину, каковым он себя понимал, такое было зазорно. Поэтому, когда Хельги, его молочный брат, блестя глазами, объявил о найденных следах матерого кабана и еще теплом помете, Кетиль решил устроить остановку. Возьмут секача, приедут к Сигвату с добычей, плохо ли? Юноша скрепя сердце снова уселся в седло. Его люди полукругом разошлись по лесу, загонять кабана. Кетиль отстал, задумался. С ним такое случалось: придет какая-нибудь мысль в голову, и окружающий мир будто отступает, звуки становятся тише, краски приглушенней. Вот и сейчас юноша прислонился спиной к корявой сосне, обратил лицо к небу. День был пасмурным, но из-за