Берсерка стр. 251
ворон закаркал.
– О моей мести, – сказал купец, – люди будут говорить долго. Скальды сложат песни и споют их ярлам и конунгам.
– Песни складывают о достойных и славных деяниях, – немедленно ответил Кетиль Книжник. – Вероломных предателей в них не чествуют!
– Тебя, щенка мокроносого, забыли спросить!
– Я женюсь на твоей дочери, ярл, – негромко сказал сын Хродмара. – На Кельде. Наверное, тебе стоит знать.
Сигват замолк.
Князь Ярослав поднял руку, народ притих. Солнце стояло не по-осеннему высоко.
– Ярла Сигвата… – Князь откашлялся, с досадой вытер губы рукавом. Собственный голос вдруг показался ему ломким, как у отрока. – Ярла Сигвата выдать головой Торвейг Медведице. И ее отцу, ярлу Рагнару. Со всем добром, что при оном ярле сыщется. Что до этой девицы… – Мерет подняла голову, сверкнула зелеными очами, – пусть посидит пока в порубе. До погребения этого… как его… – Ярослав небрежно указал на то место, где лежала голова Рунольва. – Потом пусть тоже Рагнар с Торвейг решают, они в своем праве.
Ругая саму себя, Алипия потянула Мерет за рукав, подняла на ноги, та тяжело оперлась на ее плечо. Алипия стояла, пока красавице не стянули руки за спиной. Мерет выглядела успокоенной, слезы ее высохли, лицо просветлело. Гардский конунг не обманул, Мерет дадут достойно похоронить любимого, а потом пусть Торвейг хоть на куски разрежет, если ей надо.
Сигвата никто не связывал, он так и сидел на помосте. Молодцы Буслая подняли Торгрима, уложили на подвернувшуюся телегу, кто-то взял лошадь под узцы. Народ потянулся по домам. Добрым новгородцам разговоров теперь хватит не на одну седмицу.
Алипия спохватилась: нужно бежать на помощь Ефросинье, вон сколько народа во двор валит, а она стоит, ворона, по сторонам зевает. Потерла синяки на запястье, опустила пониже вышитый рукав – принарядилась на службу, как всегда. Нагнулась отряхнуть подол, выпрямилась – и чуть было не ткнулась лбом в плечо десятника Тура.
– Давно таких смелых девок не видел. – Он усмехнулся в усы. – Пойдем, провожу, что ли…
Алипия чуть было не оглянулась через плечо: кому он это говорит, неужели ей, нескладехе? И взаправду ощутила себя смелой, почти как Торвейг. Покраснела маковым цветом, кивнула.
Ярл Сигват шел, еле переставляя ноги, уперев глаза в землю. Все кончилось так быстро… был у него сын, была дочь. Мерет было жаль, и Рунольва тоже, но больше всех Сигват жалел себя… и еще Гуннхильд. Она покинула этот мир, и последний взгляд ее, брошенный на Сигвата, был полон ярости и презрения. Какой лютой смертью казнит его Рагнар? Наверное, тоже захочет выколоть глаза. Или врежет «кровавого орла», как своему первому врагу, убийце сестры. Рагнар и Освальд искали его десять лет, и про них, кажется, сложили песнь.
Человек милосерднее Рагнара и то не простил бы, а ярла Винтерхейма милосердным никто не называл.
На мосту Сигват споткнулся, упал, больно ушибив колено. Сзади засмеялись. Они все шли за ним: Рагнар, Кетиль, гардский ярл, высокий, как ясень, еще воины. Торвейг вместе с неразлучной финкой было не видно. А что, если…
Сигват побежал. Не выждав удобного момента, а спасаясь от смерти – как бежит зверь в лесу, нутром чуя идущего по следу охотника. Купец сроду не бегал быстро, но, к его великому удивлению, в ногах появилась невиданная ранее прыть.
Кетиль Книжник и сам потом не