Исход(ы) стр. 59
до Малларме – тот вообще никуда не убегал вопреки своему стихотворению, хотя в Англию наведывался не раз.
Непосредственным предтечей «Ветра с моря» стал «Экзотический аромат» Бодлера, опубликованный в сборнике «Цветы зла» (1857). Надпись на моем «пингвиновском» Бодлере датирует его покупку маем 1963 года, когда я учился в предвыпускном классе средней школы, а этому стихотворению исполнилось почти сто лет. Поэт лежит в постели с Жанной Дюваль, которую на языке тех лет назвали бы его любовницей-мулаткой. «Закрыв глаза», он вдыхает аромат ее «нагих грудей», и ему на ум предпрустовски приходит весь пейзаж. Он грезит «томным островом»: родиной «мужчин с могучими и стройными телами, / и женщин, чьи глаза беспечностью полны». Он видит «порт, что полн и мачт, и парусов», и ощущает «тамариндовых дыхание лесов». Бодлер, как и Малларме, не поддался своим придуманным желаниям. В 1841 году его отчим, человек военный, отчаявшись перевоспитать строптивца двадцати одного года от роду, отправил его морем в Калькутту; до места назначения тот не добрался, отказавшись следовать дальше Маврикия. А после «Экзотического аромата» Бодлер и вовсе не посещал никаких экзотических мест; ну разве что на склоне лет провел два года в Бельгии.
Зато Рембо, третий из этой великой троицы французских поэтов, и в самом деле успешно «сбежал», причем не куда-нибудь, а «туда»! Судьба занесла его на Африканский Рог, где он стал негоциантом и торговцем оружием. Но это не было подсказано никаким поэтическим самовнушением. К этому времени он навсегда отошел от литературы. Более того, по прибытии «туда», не найдя ничего экзотического, он сообщил матери: «Здешняя жизнь скучна и обходится слишком дорого».
В разграничении ипостасей коммерсанта и литератора единодушны оказались Флобер и Жорж Санд. Первый вопрошал: «Есть ли хоть одна застольная песня, написанная пьяным?» Вторая написала ему в 1866 году: «Я не верю в тех донжуанов, которые в то же время Байроны. Дон-Жуан не писал поэм, а Байрон, как говорят, был плохим любовником». А до этого она поделилась с Флобером своим убеждением, что великие художники зачастую натуральные инвалиды. Может, для поэтов и неплохо, что в те времена одного желания было достаточно… то есть желания написать стих. Домосед Филип Ларкин («Я бы не возражал увидеть Китай, если б мог обернуться одним днем») суммировал искусство красиво уйти в своем стихотворении «Поэзия исходов», где лирический герой узнает «из пятых рук» о субъекте, который «все послал к чертям и просто смылся». Некоторое время это будоражит поэта, который так же тяготится своим домашним существованием, как тот беглец, и лелеет идею пройтись вразвалку по «усыпанной орехами тропе» или, «от добродетели устав, вздремнуть на полубаке». Но при всей своей притягательности фантазия его несбыточна: это «вычурная эскапада, шум и гам, такой вот нарочитый шаг назад», призванный помочь рассказчику сотворить для себя «новую жизнь, пусть даже непристойно образцовую».
В целом поэзия ухода редко приводит на железнодорожный вокзал или в аэропорт. Однако между «Уехать» и «Остаться» есть промежуточная точка, удобная для реалистической прозы: отправиться в путь, остановиться, чтобы подумать, усовеститься и повиниться, после чего приползти домой. Джон Апдайк, в котором зачастую видят хранителя границ традиционной, бесконечной, обывательской Америки, по сути, беспрестанно пишет о бегстве и мечтах об отъезде. Гарри Ангстром по