Исход(ы) стр. 61
в Мадрид, где ждут дорогие моему сердцу «Менины»; в Брюссель – ради брейгелевского «Падения Икара»; в Рим – ради «Аполлона и Дафны» Бернини; в Гент – ради алтаря ван Эйка, в Палермо – ради «Марии Аннунциаты» Антонелло и так далее. Может статься, я остановлюсь перед одной из любимых картин, упаду, разобью голову – и благодаря АЗЕСМам в один миг увижу огромную хронологическую вереницу полюбившихся мне произведений живописи. Это был бы тысячекратный синдром Стендаля – бесподобное завершение жизни, хотя и утомительное.
В прошлом году ко мне домой наведалась, чтобы взять интервью, бельгийская журналистка лет тридцати с небольшим. Когда я открывал ей дверь, на звонок приковылял Джимми (доставшийся мне в наследство от Джин). Ему уже шестнадцать лет, он полуслепой, полуглухой и почти комично беззубый, то есть его служебные функции теперь в основном заторможены и сведены к минимуму; наряду с этим его яростная защита своей территории сменилась легким любопытством. Объясняю я моей гостье, что он уже дряхл и слабоумен, а она его расхваливает на все лады. Интервью оказалось неимоверно долгим, и ключевой вопрос был сформулирован следующим образом:
– Итак, мистер Барнс, вам уже семьдесят шесть лет, и вы никогда не получите Нобелевскую премию из-за белого цвета кожи. Нет ли у вас внутреннего бунта против «ухода в мрак ночной»?
От первой части этого тезиса я отделался ссылкой на Исмаиля Кадарэ и промычал что-то невнятное в ответ на вторую часть. Спускаемся мы на первый этаж, а Джимми выбирается из своего лежбища – очевидно, заподозрил вторжение очередного чужака. Журналистка наклоняется, гладит его и спрашивает:
– А у Джимми не зреет ли внутренний бунт против ухода в мрак ночной?
Ни Джимми, ни я прежде не слышали такого вопроса – во всяком случае, от литературного интервьюера. Не думаю, что у Джимми сильна склонность к внутреннему бунтарству: он по натуре стоик и много спит. Хотя, разумеется, кое-что вызывает у него возмущение: например, когда на прогулке его дергают за поводок, если он останавливается через каждые десять метров, или держат на строгой диете, ограниченной собачьим кормом: он предпочитает остатки человеческого застолья. Когда он удрученно разглядывает в своей плошке нечто вязко-слизистое, я порой на него прикрикиваю (не со зла, а просто в надежде, что он меня услышит): «Это нормальный собачий корм, Джимми, – ты же собака». Хотя давно установлено: он даже не считает себя собакой. Да я и сам недалеко от него ушел: во всяком случае, после того, как в моей жизни появилась онкология с сопутствующими лечебными процедурами, я пытаюсь держаться стоически и побольше спать. Да, смерть по-прежнему вызывает у меня ненависть, смешанную со страхом (притом что я сознаю бессмысленность таких протестов), но неужели во мне зреет внутренний бунт? По-моему, со мной никогда такого не бывало – вроде я сетую открыто. А жалость к себе вряд ли уместна, когда видишь, как других подкашивает страдание, особенно тех, кто к нему не подготовился. Не далее как сегодня утром, например, я прочел интервью с футболисткой клуба «Вильярреал» и сборной Испании Виргинией Торресилья, которая два с половиной года назад заметила, что у нее участились мигрени и головокружения. Врачи направили ее на компьютерную томографию и диагностировали опухоль мозга – правда, доброкачественную: ее можно было удалить,