Исход(ы) стр. 71
как мне сказали, 112 годам, так что он намного дряхлее меня. У него артрит, передние лапы скрючены, охота к играм, к погоне за мячиком, к преследованию белок осталась в прошлом; преследует он разве что свою миску из формованного волокна, которую гоняет по кухне и подслеповато вылизывает. У него болят лапы, и асфальтированной дорожке он теперь предпочитает газон. Спит долго и для старого домашнего питомца на редкость долго терпит, не справляя нужду. До недавнего времени он любил оседлать и толкать свой мягкий валик с жирафовым рисунком (удовольствие определенно сомнительное и чисто символическое, поскольку песик был кастрирован еще в раннем возрасте); теперь же он стойко игнорирует это автоэротическое приспособление. С годами он постепенно теряет слух и уже не откликается ни на свист, ни на голос, улавливая только звонкий, решительный хлопок в ладоши. Но откуда раздается звук, определить не может. Стоит и озирается по сторонам в надежде увидеть хоть какие-то приметы хозяина. (Вот интересно: существуют ли слуховые аппараты для животных? Ну разве что в Америке, где не приемлют смерть и причудливо лелеют домашних животных.) Единственным плюсом прогрессирующей глухоты Джимми можно считать то, что его больше не пугают фейерверки, – раньше он праздничными вечерами забивался под стиральную машину или под раковину. Зрение у него тоже слабеет быстрее, чем у меня. Он пока еще не натыкается на мебель, но, похоже, не распознает неподвижные формы, а ждет, чтобы ему махнули рукой на высоте его собачьего росточка. Мы с Джимми схожи в одном: у каждого зубов осталось штук восемь. У него зубы настолько расшатались, что выпали сами по себе, как только ветеринар начал их чистить; теперь у бедняги из пасти под углом в сорок пять градусов свисает единственный клык, и агрессивные повадки юности ограничиваются прикусыванием голыми деснами. У меня во рту порядка больше, да и то лишь благодаря длительной истории коронок, мостов и имплантов.
Раньше Джимми помнил, с какой стороны отворяется входная дверь и где возникает полоска света. Нынче он с глупым видом пристраивается ждать со стороны дверных петель. Я раздобыл для него таблетки, которые стимулируют мозговое кровообращение, и стал подмешивать их в размельченном виде к его завтракам. Примерно через неделю он как ни в чем не бывало возобновил ожидание с нужной стороны.
Мне это показалось жутковатым. И напомнило одного некогда знакомого ирландского писателя, чья жена прикрепила записку к внутренней стороне входной двери. Не для того, чтобы обозначить, где находятся петли, а чтобы напомнить: «Т., ключ не забыл?» Всех нас это ждет, подумал я тогда. Мне в ту пору было сорок с небольшим, а ему – под восемьдесят. Как-то за ужином Т. стал рассказывать о другом знакомом писателе, но запнулся и спросил: «Он жив или умер?» Не сомневаясь в надежности собственной памяти, я тогда счел это индикатором близкого старческого слабоумия: как это так – не помнить, кто жив, а кто умер? Теперь я сам время от времени терзаюсь подобными вопросами, но это меня почти не огорчает, поскольку грань между жизнью и смертью видится мне уже не столь четкой. В конце-то концов, мы, ныне живущие, составляем ничтожное меньшинство в сравнении с теми, кого уже нет, и вдобавок с теми, которые