Исход(ы) стр. 73
до того времени, когда я соображу, что более не в силах полагаться на достоверность своих наблюдений: в этой точке мне предстоит распрощаться с самим собой. Это, по-видимому (или наверняка), происходит одномоментно, правда? Не исключено, впрочем, что у меня еще ненадолго сохранится желание прочувствовать свой исход. Однако минует оно стремительно.
Быть может, вам видится здесь чудовищный солипсизм. Но я не претендую на честь открытия фантомной боли. Я нахожусь в одной лодке с композитором, не узнающим свою музыку, с архитектором, который без задней мысли восхищается своим мостом, с гольфистом, который запамятовал свой коронный удар, с учителем, не находящим себя на старом школьном фото, с матерью, не признающей родное дитя, с мужчиной или женщиной, которые неожиданно восстают против очевидного, и т. д., и т. п. Когда мне было под шестьдесят, я опубликовал сборник рассказов о старении, упадке и приближении смерти. Во время одного из своих книжных турне я закончил чтение и ждал вопросов из зала. Руку подняла седовласая женщина, которая заявила, что у нее есть не вопрос, а наблюдение: «Все обстоит не так уж плохо, поверьте». Это мне даже понравилось, и я разволновался, но по сей день предпочитаю готовиться к худшему. И по этой причине поддерживаю благотворительную организацию «Достойный исход». Ни церковь, ни закон давно не защищают достоинства.
Всем писателям хочется, чтобы их слова не остались втуне. Прозаики хотят развлекать, обнажать истину, бередить души, склонять к раздумьям. А дальше? Желают ли они, чтобы их слова побуждали читателя к действию? Вопрос неоднозначный. Иногда после встречи с читателями ко мне подходят молодые пары и сообщают, что в пору своего знакомства читали одну и ту же мою книгу, подразумевая… нет, в открытую утверждая, будто я их соединил, дал знак, что они подходят друг другу. Потом они расцветают улыбками, я тоже широко улыбаюсь и говорю: «Конечно, я не беру на себя ответственность…» – и мы все смеемся. Помимо этого, есть пары, которые сообщают мне, что в день свадьбы хотели бы услышать чтение полуглавы о любви из моей «Истории мира в 10 1 /2 главах». От этого я могу шутливо отговориться ссылкой на закон об авторском праве или же дать молодым какое-нибудь благословение светского характера. И я не беру на себя всю ответственность целиком, но все же испытываю внезапную настороженность или тревогу: как бы чего не вышло. А вдруг действительно что-то пойдет не так: не объявят ли меня виновным? Наверное, нет, судя по опыту Стивена и Джин. Так что я в конечном счете отделываюсь нервозными поздравлениями.
Когда-то я написал роман о ретроспективной ревности и фатальной одержимости мужа прошлым своей жены. А лет сорок спустя один приятель рассказал мне про своего знакомого, которого поразил сходный психологический недуг. Выслушивая эту историю, я вставил: «Напоминает „До ее встречи со мной“ – может, ему было бы полезно ознакомиться» (имелось в виду – с целью предотвращения такой напасти, как неконтролируемая ревность). «Вот-вот, – подхватил мой приятель. – Только я заикнулся, а он такой: мол, уже прочел и использовал как руководство к действию». Использовал как руководство к действию… Я психанул сильнее, чем от тех брачующихся парочек. Неужели читатель моего романа способен сделать вывод, что, как в книге, рациональная