Исход(ы) стр. 74
(или иррациональная – по крайней мере, в чем-то неизбежная) реакция на ретроспективную сексуальную ревность – это самоубийство?
Неужели книги и впрямь обладают таким влиянием? Классический пример – Гёте, «Страдания юного Вертера». Когда двадцатитрехлетний Гёте был еще только служащим из Вецлара, его знакомец по имени Иерусалим безнадежно влюбился в замужнюю даму и от отчаяния застрелился. Он, как впоследствии Вертер, положил конец своим Печалям. Роман произвел сенсацию не только в Германии, но и во всей Европе. Он оказал благотворное влияние на общество тем, что задал модный тренд – «костюм Вертера»: синий фрак с медными пуговицами, желтый жилет, желтые кожаные бриджи, ботфорты. Гёте и сам не чурался такого наряда, а приехав в Веймар, обнаружил, что при дворе так одеваются все.
Но «эффект Вертера» распространился далеко за пределы портняжного мастерства. Своими возможными последствиями он растревожил немало читателей. Готхольд Лессинг, двадцатью годами старше Гёте (и, «вне всякого сомнения, первый критик в Европе», по мнению Маколея), опасался, что этот синдром подтолкнет впечатлительных юношей к самоубийству, и нашел понимание у многих. В Лейпциге и Копенгагене книга была запрещена, тогда как в Милане один священник скупил весь доступный тираж этого романа, дабы оградить своих прихожан от его тлетворного влияния. Впоследствии Гёте так описал в автобиографии этот эпизод: «Но если я, преобразовав действительность в поэзию, отныне чувствовал себя свободным и просветленным, то мои друзья, напротив, ошибочно полагали, что следует поэзию преобразовать в действительность, разыграть такой роман в жизни и, пожалуй, еще и застрелиться». Не слишком ли это отдает иронией и всезнайством, даже самовосхвалением?
Так закрепилась легенда о волне подражательных самоубийств. (Впрочем, коль скоро речь зашла об установлении причины и следствия, не стоит ли подумать и об «ответственности» бедняги Иерусалима? В конце-то концов, с него все началось, а Гёте, придавший художественную форму его неистовому поступку, сделался всего лишь проводником.) Но судебные доказательства этой легенды, обнаруженные исследователями творчества Гете, не вязались с шутливыми словами самого Гёте – возможно, именно поэтому он и позволял себе шутить. Был еще случай: Кристель фон Лассберг, которая 16 января 1778 года утопилась с экземпляром «Вертера» в сумочке. А мадам де Сталь заявила, что эта книга стала причиной ряда самоубийств среди красивейших женщин мира, но не назвала ни имен, ни мест. Позднее, в середине XIX века, сообщалось и о мужских смертях: известны два случая, когда юноши покончили с собой «из-за Вертера»: один с книгой в кармане бросился с высокого здания, а другой подчеркнул несколько отрывков в своем экземпляре романа. Отсутствие дальнейших подробностей удручает: почему в ранних случаях наложили на себя руки именно женщины (не потому ли, что в XVIII веке мужчины были менее чувствительными и более эгоистичными?). Кроме того, нам почти ничего не известно о темпераменте жертв и их жизненных обстоятельствах. Нетрудно проникнуться желанием уверовать в мощный общеевропейский эффект великого романа, но, возможно, самое безобидное заключение о «Вертере» сделал некий представитель шведского здравоохранения, который в свое время провозгласил: «Один случай – еще не случай, два – многовато, а три случая – это эпидемия».
Выше я сказал: «Все мы знаем, что память – это и есть идентичность» и что без памяти мы – пустышки на плаву. Доди Смит «думала», что