Библиотека

Исход(ы) стр. 81

Размер шрифта
-
+
Тема

– портрет общего времени, но также и на более раннюю фантастику, ценимую за разные миры и общие истины. И оба сообщества еще много десятилетий будут читать лучшие романы В. С. Найпола.

Что до меня, то мне уже семьдесят восемь, и в моем творчестве эта книга определенно будет последней, знаменующей мой официальный исход, мой заключительный разговор с вами. Завершение последней книги в самостоятельно установленный срок и последующее молчание, по крайней мере, имеют одно полезное следствие: тебя, вопреки опасениям Брайана Мура, никто не прервет в середине процесса. Таким образом ты откажешься стать пособником смерти. Хотя, надо признать, в очень незначительной степени.

Как только книга выходит в свет, вокруг нее складывается определенность. Все вроде как распланировано, расставлено по местам в соответствии с изначальным замыслом. Но пока работа над книгой продолжается, писателя не покидают сомнения: годится ли эта вот связка, не слишком ли много я объясняю (и не слишком ли тонко), не следует ли мне полностью пересмотреть композицию и так далее. С окончанием работы книга закрепляется в писательском сознании. Ты забываешь, где спотыкался, какие выбирал, чтобы потом вычеркнуть, соблазнительные, но никчемные пути, а порой даже не можешь вспомнить, откуда взялась сама идея. Затем, после выхода в свет, книга читается и толкуется самыми разными способами: за одними ты великодушно признаешь право на жизнь, а другие вежливо отклоняешь. Нет-нет, эта книга – не дань фильму «Жюль и Джим»; это не «тонкий ответ Жаку Деррида», а свежая моя книга – никакой не «роман с ключом и дань уважения старому другу». Но книга сама собой утрясется (при любых оценках критиков), и предположение о ясном, несуетном замысле, скорее всего, покажется читателю очевидным.

Поэтому – возвращаясь к Прусту – теперь кажется совершенно правильным и непреложным, что в «À la Recherche…» врата памяти отпираются крошением печенья «мадлен» в чашку чая с липовым цветом, как любила тетушка Леони, когда Пруст был еще маленьким. «Мадлен» – идеальный символ: выпекается в формочке, изображающей раковину моллюска-пилигрима, а Марсель отправляется в свое собственное паломничество в поисках утраченного времени. И все же… все же в 1907 году, когда Пруст работал над первым томом своей эпопеи, к захватывающему путешествию в прошлое его подтолкнуло не что иное, как опущенный в чай ломтик черствого хлеба. В следующей версии это уже был кусочек тоста. А где-то году в 1908-м – сорт твердого печенья. Остановись автор на одном конкретном варианте, мы бы с готовностью аплодировали его уместности, отмечая, что богатые воспоминания могут возникнуть из скромных источников, подобно тому как (сравнение самого Пруста) клочки бумаги, опущенные в воду, превращаются в японские цветы. Насколько же уместным и точным мог бы показаться любой из этих подготовительных образов. А узнай мы, что, скажем, в 1906 году Пруст изначально думал о «мадленке», но потом отказался от этой идеи, мы вполне могли бы согласиться и с таким решением, сочтя его одновременно и слишком уютным, автобиографичным, и слишком заостренным символом, ведь знак паломника – это путь памяти, подобный пути в Компостелу… нет, это чересчур назойливо, чересчур претенциозно, чересчур заумно… какое облегчение, что вместо этого он выбрал твердое печенье или этот ломтик черствого хлеба – самое то, чтобы не впасть в крайность…

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.