Исход(ы) стр. 84
себе. Наверное, мы сможем жить благополучно – то есть «счастливо» – лишь при условии сознательного или бессознательного ограничения своих знаний и своей реальности. Избыток того и другого способен лишить нас рассудка. Понимая это, мы с деликатным ужасом затворяем перед собой двери.
Оставаясь агностиком/атеистом, я, естественно, не вижу в смерти особых плюсов. А вижу лишь незначительные утешения. Удачу моего бытия (в основном мирного, с гораздо большими свободами, чем у предыдущих поколений) и удачу моей жизни (свободной от бедности, необремененной религией, в основном счастливой, всегда интересной – по крайней мере для меня – и, во второй ее половине, профессионально успешной). Есть и другой, негативный вид утешения, гораздо более мрачный, в том, чего я могу избежать: мир горит, а власть имущие безучастно отводят взгляды; высока вероятность ядерной зимы, как случайной, так и злонамеренной, потенциального разрушения демократии – все еще не самой худшей из всех опробованных нами форм правления, и неумолимого поражения альтруизма в угоду корыстным интересам. Будущее выглядит апокалиптическим, хотя весьма вероятно, что это лишь заблуждение того, кто ожидает – если уже не находится в вагоне – убаюкивающего поезда Мериме направлением к краю пропасти. Хм: «край пропасти» – это, пожалуй, чересчур мелодраматичный образ смерти. Конечная остановка поезда станет, как выразился Жорж Брассенс, всего лишь la fosse commune du temps – братской могилой времени, его безымянной свалкой.
«Буду по тебе скучать» – понимай как хочешь. Каждое слово в этой фразе ослаблено и подорвано смертью: это «буду» становится – или станет – бессмысленным. И теперь, в конце пути, у меня нет ни громких заявлений, ни эффектных последних слов. (Хотя недавно мне попался неплохой пример: предсмертное обращение первого лорда Гримторпа к супруге: «У нас закончился джем».) Вместо этого разрешите мне поблагодарить вас за ваше стойкое присутствие – незримое, но близкое, прямо как мой рак. Когда меня спрашивают, какими видятся мне наши с вами отношения, я отвечаю, что не принадлежу к числу писателей-моралистов. Я не диктую вам, что думать и как жить. Я не вещаю ex cathedra: писателю не пристало обращаться к читательской аудитории с позиций истины в конечной инстанции. Мне близок другой образ: встреча писателя с читателем в уличном кафе какого-то безвестного города в безвестной стране. Погожий день; перед нами прохладительный напиток. Бок о бок мы наблюдаем разнообразные и многочисленные проявления жизни, что развертывается прямо у нас перед глазами. Смотрим и размышляем. Время от времени я шепчу что-нибудь такое: «Как по-вашему: вот те двое – муж и жена или любовники?»; «Только взгляните на этих жертв моды: они так рады оставаться такими, как есть, что это почти трогательно»; «Куда торопится тот священник?»; «Как понимать этот поцелуй?»; «Престарелая пара, которая держится за руки, – это никогда не оставляет меня равнодушным»; «Как вы считаете, он бродяга или художник?»; «Что там такое: перебранка или просто милые тешатся – немного по-чеховски?»; «Смотрите-ка: джек-рассел – хорошая примета»; «В воздухе даже не пахнет дождем, правда?»; «Вы считаете, Бог есть?.. знаете ведь, что нет»; «С чего это они уставились на нас?».
Обыденные, разговорные фразы, одна из которых способна (или ни одна не способна) перерасти в сюжет. Краем глаза вижу, что вы не оставляете мои реплики без внимания. Но