У теплого моря стр. 31
глубин роковое признание: -- Любовь алкоголика... ха-ха-ха.!. Как это хорошо... А главное: логично. Ведь любовь творит чудеса... Вот истинное чудо безумия! Наступила Пасха. После христовской заутрени Клавдия Григорьевна пригласила к себе разговляться "всех", т. е. доктора с его друзьями по Сенной. Доктор дал Замерзавцу свой костюм, а солдат Орехов вырядился в новые сапоги и дареную фуфайку. Одним словом, наряд был полный. Клавдия Григорьевна находилась в самом христианском настроении и по русски похристосовалась со всеми, хотя предварительно и намазала губы помадой "Лишенные столицы" держали себя джентльмэнами, хотя и смущались поведением фыркавшей горничной Шуры. -- Что с тобой, Шура?-- спрашивала ее Клавдия Григорьевна. -- Вы бы, барыня, всю золотую роту пригласили разговляться,-- ворчала горничная.-- Одним словом, рвань коричневая... Клавдия Григорьевна в другое время разсердилась бы, но сейчас не желала портить своего праздничнаго умиленнаго настроения и мысленно по христиански простила глупую девушку. -- Они такие же люди, Шура,-- заметила она.-- Нужно и им где-нибудь разговеться... -- Дали бы рупь, вот им и разговенье... Не стало в Ялте кабаков-то. -- Довольно, довольно... Доктор отказался от водки и за него выпил солдат Орехов, быстро "размалевший". Хозяйка угощала гостей со смирением строгой монастырской послушницы и сама любовалась своим настроением кроткой христианки. Кондитер, конечно, был тут же и чувствовал себя прекрасно, особенно когда получил великолепную телячью кость. Разговлялись на терассе. Ночь была совсем теплая, хотя и темная. -- В Питере-то что теперь делается... х-ха!-- заливался Орехов, закрывая рот рукой.-- Настоящая, то-есть, слякоть... Даже подумаешь, так холодно делается. А здесь... И все это, подумаешь, азиятцам принадлежит. Да ежели бы перевести сюда нашу Рязанскую губернию, так и не знаю, что бы было... Первое дело, наша рязанская баба вот как бы отелась, как попова лошадь. А ежели баба сытая, и все будут сытые... Уж она произведет всю свою бабью музыку. Заговорив об "азиятцах", солдат Орехов предался воспоминаниям о своей солдатской службе и, между прочим, разсказал, что в его время служба уж была легкая, не то что прежде, когда "Севастополь брали" и "замиряли азиятца Шамиля"... Доктор шагал по терассе, покручивая бороду. Наступила неловкая пауза. -- ИванСтепаныч, неужели зло нужно? Ведь оно существовало, существует и будет всегда существовать... -- Без зла не было бы и добра,-- как-то сухо ответил доктор. -- Это софизм, которым можно оправдать все... -- Есть и другие софизмы, Клавдия Григорьевна... -- Именно? -- Очень просто... Еще вопрос, что сильнее: физическия страдания или нравственныя. Мы не знаем, чтобы первыя побеждали последния, а обратныя явления известны. Мученики за веру шли
с радостью на величайшия муки... И, знаете, женщины в этом случае проявляли гораздо больше героизма, чем мужчины. Для физических страданий есть известная граница, а для нравственных ея нет. Возьмите любое самоубийство... Как врач могу сказать, что люди безнадежно больные представляют ничтожный процент в этом отношении. -- Перевес психической жизни, конечно, факт,-- соглашалась Клавдия Григорьевна:-- но, ведь, я говорю о зле вообще... Грызший телячью кость Кондитер вдруг насторожил уши и заворчал. -- Кондитер, тубо!-- крикнул на него Орехов.-- Вот я тебя... Но собака уже не признавала власти хозяина и продолжала ворчать, глядя злыми глазами на дверь терассы, выходившей в маленький садик.